Вечеринка у Адама и Бет стала долгожданным отдыхом от работы по дому, которой мы с Джоди занимались всю неделю. По большей части ремонт был косметическим: нам пришлось красить стены, заменять разбитую плитку и чинить розетки, шатавшиеся в стенах, как больные зубы в деснах. Конец недели мы встретили в пятнах краски и с мозолями на руках.

Джоди снова включилась в учебу и приступила к стажировке – в новом семестре ей предстояло преподавать в колледже три дня в неделю. В идеале ее отсутствие сулило мне прекрасную возможность писать… но, честно говоря, слова не приходили ко мне уже несколько месяцев. Признаюсь, мои тетради были полны набросков мультяшных животных, трахавшихся в акробатических позах.

Холли Дреер, мой редактор в «Румс оф гласс букс», начала слать мне на мобильник раздраженные сообщения по поводу обещанных ей глав. Я не проверял электронную почту уже несколько дней, но не сомневался, что во входящих было полно ее встревоженных писем. До официального дедлайна было еще два месяца, но с моей скоростью единственным выходом было ксерокопировать страницы последнего романа Стивена Кинга и выслать их ей экспресс-доставкой FedEx.

Без четверти шесть начали прибывать гости. Первыми появились Голдинги – не особо общительные, кутавшиеся в коричневые шерстяные пальто. Они принесли кастрюльку, накрытую фольгой, а потом надолго зависли у маленькой винной тележки, хотя на ней пока что были только рождественские салфетки и пластиковый стаканчик с зубочистками.

Десять минут спустя подошли еще несколько пар. Адам включил рождественский диск Элвиса Пресли, и наконец началось что-то похожее на вечеринку. Мы оказались вдвоем на кухне, где он готовил напитки для гостей.

– По большей части соседи у нас неплохие, – сказал брат. – Конечно, в каждом городке есть типы, от которых мурашки по коже…

Он нарезал лайм полумесяцами и добавил:

– Например, Гари Сандуски. Когда он начинает говорить о продаже машин, хочется воткнуть вилку для коктейля себе в глаз.

– Ладно. Значит, буду держать ее под рукой. Ясно.

– И Сандерсоны. Странная пара. Ставлю сто баксов, что муж – гей. У него компания по дизайну интерьеров, работает дома. А жена – ипотечный брокер или кто-то вроде этого… Я хочу сказать, что мы не со всеми здесь дружим, но Бет решила пригласить весь гребаный район: и для хорошей кармы, как она говорит, и чтобы ты познакомился с соседями. – Адам щелкнул языком. – Стратегически мыслит моя женушка.

Эскобары, Стерджилсы, Коупленды, Дено, Поэны, Ландгарды, де Мортезы, отец Грегори (похожий на херувима католический священник из церкви Бет), Дуглас Кордова с грудью как пивной бочонок (напарник моего брата), Туи Джонс, владелец «Текилового пересмешника» – таверны, которую мы с Джоди видели, проезжая по городу… Скоро в доме стало не протолкнуться. Везде мелькали рубашки из шамбре[7] и грубые ботинки а-ля лесник, звучал диалект округа Аллегейни.

Многие из новых соседей хотели со мной выпить. Не желая показаться грубым, я не отказывался, а потому был уже подшофе, когда мужчины обступили меня на кухне. Они оказались славными ребятами, чрезмерно дружелюбными – обычное дело для маленьких городков. Сильно захмелев, я не возражал против вопросов. Джоди болтала с дамами; их громкие и пронзительные голоса долетали до меня из коридора.

Туи что-то разлил по полпинтовым стаканам из темной бутылки без ярлыка. Сперва я решил, что это ликер (возможно, бурбон), но, пока струя текла, на поверхности напитка вскипела белая пена. Несколько человек смеялись над шуткой Туи; один даже хлопнул его по спине. Какой-то мужчина попытался схватить стакан, но Туи шлепнул его по руке.

– Терпение, терпение, терпение, – сказал он и сунул полпинты мне в руку. – Сперва раздадим всем стаканы.

– Как вышло, что ты не был барменом на моей рождественской вечеринке, Джонс? – осведомился один из мужчин.

– Может, мне стоило попробовать. Это бы ее оживило.

Все расхохотались.

– Наливай, ну же, – сказал другой мужчина.

Я повернулся к Адаму, державшему стакан темной пенной жидкости, и прошептал:

– Что это за пойло?

– «Тоник Туи», – сказал он.

– Да, но что это?

– Пиво.

– Правда? – Я поднял стакан к свету. Напиток казался зеленоватым; на дне плавали какие-то хлопья. На ум пришли хихикающие ведьмы («Закипай, варись, бурда!»), помешивающие варево в котле.

– Он меняет рецепт почти каждую неделю, – прошептал Адам мне на ухо. – Годами пытается найти дистрибьютора для этого пойла. Его бар – единственное место, где можно купить «Тоник Туи».

– Выглядит так, что его должны запретить, – сказал я (возможно, слишком громко, потому что несколько человек рассмеялись).

– Зелень лечит рак, – парировал Туи. – Зелень заставляет землю дышать. Зелень – золото.

– Зеленым быть нелегко, – добавил я.

Туи рассмеялся, причем не натужно, а искренне. У него был широкий рот, худые и впалые щеки. Он улыбался так широко, что я с другого конца кухни видел его пломбы. Одежда – фланелевая рубашка, замшевый жилет, выцветшие синие джинсы – висела на нем, как на столбе. Единственное, что можно было счесть привлекательным, – его глаза: небольшие и блекло-голубые, они были искренними и внимательными.

– Хорошо отмочил, Шекспир, – сказал он.

Назови меня так кто-нибудь другой – я бы взбесился, но во взгляде Туи Джонса читалась простота, и шутка звучала необидно, почти мило – так, наверное, придумывают друг другу прозвища старые армейские товарищи.

– Ты только попробуй. Попробуй!

Я поднес к губам стакан и немного отхлебнул. Закаменел лицом, чтобы не поморщиться.

– Ох…

Туи снова рассмеялся:

– Ну как?

– Чудесно, – сказал я.

– Давай. Говори правду.

– Я здесь новенький, – напомнил я. – Не знаю, можно ли. Сегодня надо друзей завести…

– Выкладывай уже!

Все еще гримасничая, я сказал:

– Ужасно. На вкус как моторное масло с сиропом от кашля.

– Ах! Так значит, я налил слишком много сиропа?

– Или моторного масла, – предположил я.

Вслед за мной несколько храбрецов попробовали «Тоник Туи». Все как один поморщились.

– Выпей до дна, – проговорил Адам рядом со мной. Он печально смотрел на собственный стакан. – Это традиция.

Я представил, как Туи Джонс проводит богомерзкие эксперименты в погребе «Текилового пересмешника»: кипящие пробирки и дымящиеся сосуды, поддерживаемые сетью зажимов, кронштейнов и крюков под потолком, а в пробирках варится новое зелье…

На пороге кухни появились несколько мужчин, видимо специально замешкавшихся в прихожей в ожидании, пока мы проглотим последние порции «Тоника Туи».

Митчелл Дено кивнул и шагнул ко мне.

– Не хочу вас смущать, но не могли бы вы поставить автограф? – попросил он, и за ним свитой потянулись другие местные.

Будто игрок из Вегаса, открывающий флеш-рояль, он бросил на кухонный стол книжку в мягкой обложке – мой последний роман «Вид на реку».

Парень у него за спиной, Дик Коупленд, адвокат, похлопал по нагрудному карману синей рубашки – видимо, искал ручку.

– Вижу, Адам все еще пытается заполучить пятнадцать процентов за распространение моих книг, – сказал я, поднимая «Вид на реку» и открывая его. Страницы были чистыми, корешок не помялся. Я понял, что книгу недавно купили и еще не читали. Наконец Дик нашел ручку и вручил ее мне с нетерпением десятилетки, показывающего табель с отличными оценками. Я подписал книгу и протянул ее туда, где стояли Митчелл, Дик и их приятели.

К десяти часам большая часть гостей разошлась. Я жал руки и улыбался, принимая приглашения на ужин от людей, которых не знал. Остались лишь несколько припозднившихся гостей. Дамы все еще сидели в прихожей; теперь они переговаривались тихо и таинственно, как умеют только женщины. Несколько мужчин остались на кухне, доедая остатки соуса и потягивая виски.

Я выпил слишком много и чувствовал, что ужасно захмелел, но зато это помогало терпеть даже самых навязчивых гостей, и разговор шел непринужденно.

Балансируя с тарелкой в одной руке и пивной бутылкой в другой, я шагнул к шведскому столу, чтобы перехватить что-нибудь из оставшихся кусочков, и увидел мужчину, тоже склонившегося над блюдами.

У него были аккуратные, резкие черты лица и маслянистые темные глаза под толстыми стеклами очков без оправы. Брови походили на мотки проволоки, а лицо, покрытое сеткой алых кровеносных сосудов, выдавало любителя выпить. Мне показалось, что ему лет пятьдесят пять.

– Не думаю, что мы знакомы, – сказал я, ставя пиво на стол и протягивая ему руку. Даже смертельно пьяный, я чувствовал, что должен представиться. – Я – Трэвис Глазго.

Он пожал мне руку по-женски легко и быстро отпустил (явно не любитель рукопожатий).

– Я – Айра Штейн. Вы с женой недавно приехали, так?

– Да. Мы здесь всего неделю. Раньше жили в Лондоне, а потом Адам рассказал, что дом Дентманов продается.

– Мы с Нэнси ваши ближайшие соседи. Когда деревья голые, с вашего участка виден наш дом.

– Так значит, это вы живете в хижине у озера, – сказал я. Вспомнил, как дым поднимался из трубы в серое небо во время моей прогулки вокруг озера. – Вид у вас замечательный.

Айра автоматически кивнул.

– Да, очень милый.

– Я все еще потрясен тем, как дешево мы купили дом.

– Что ж, мы рады, что вы и ваша жена…

– Джоди.

– Мы рады, что вы и Джоди переехали. Дентманы были странными – уверен, вы слышали об этом. Не хочу говорить плохо об этих несчастных и о том, что случилось, но… они были с причудами.

– Что вы имеете в виду? Что с ними произошло?

– Я говорю о трагедии. О случае с мальчиком.

Я покачал головой. Подстегнутая хмелем, по моему лицу расползлась кривая ухмылка.

– Простите. Я понятия не имею, о чем вы.

– О ребенке Дентманов. – Он поднял седую бровь.

– А что с ним?

– Ох… – Айра уставился на свою тарелку, где лежали только оливковые косточки и шпажки-зубочистки. Взглянул через комнату на худую, как наркоманка, женщину – вероятно, его жену, Нэнси. Та прислонилась к стене и глядела в темную прихожую, где разговаривали другие женщины. Она стояла совершенно неподвижно, как торшер или статуэтка.

Нэнси повернула голову и посмотрела на нас. Я думал, она улыбнется, но этого не случилось.

– Что произошло с Дентманами? – снова спросил я.

– Простите, – пробормотал он, взмахнув рукой. – Правда. Мне не стоило болтать.

– Нет, – сказал я. – Что…

– Я серьезно, – сказал Айра и протянул мне руку.

Изумленный, я не сразу пожал ее.

– Это было неразумно. Забудьте. Это не мое дело, и мне очень жаль. Трэвис, приятно… приятно с вами познакомиться.

Я глядел, как он встал рядом с женой у стены. Они говорили о чем-то – лица почти соприкасались, а изгибы их спин и шей составили контур сердечка, как у любовников в мультиках.

Джоди поспешила ко мне с подносом закусок.

– Ну и вечеринка, – ворковала она снова и снова.

Я едва слышал ее – все еще смотрел на Айру Штейна на другой стороне комнаты.

Когда все ушли, мы с Адамом курили сигары на заднем крыльце. Окруженный тьмой и вздохами ветра в ветвях сосен, я никогда еще не чувствовал себя так далеко от Лондона, Вашингтона и других мест, где жил и взрослел.

– Что случилось с Дентманами? – спросил я.

Адам странно посмотрел на меня – я не знал, улыбнется он или нахмурится. Он не сделал ни того, ни другого. Адам всегда был крепким орешком. Каким-то образом, возможно благодаря космической интуиции, он всегда знал, что делать и что говорить. Теперь же я почувствовал, что вижу другую сторону старшего брата: он так же уязвим, как и прочие земляне.

– Эй, – продолжил я. – Это что, большая местная тайна?

– Думаю, тебе кто-то что-то ляпнул на вечеринке.

– Айра Штейн упомянул это, но не вдавался в детали. Похоже, ему было неловко, что он поднял эту тему. Что стряслось?

– Айра Штейн, – пробормотал брат. Его тон подразумевал, что он этого типа недолюбливает.

– Колись, мужик.

– Этим домом миллион лет владел старый отшельник – задолго до того, как мы с Бет сюда переехали. Звали его Бернард Дентман. Не скажу, что кто-то из местных действительно его знал, хотя, думаю, Айра Штейн и его жена общались с ним больше других, пока тот не заболел. Штейны прожили здесь почти всю жизнь, и им известно, что творится за каждой дверью.

И снова смутное отвращение в голосе.

– Когда мы переехали сюда, соседские ребятишки пугали Джейкоба рассказами о том, что Дентман на самом деле двухсотлетний призрак, живущий в том доме. В конце концов мне удалось убедить его, что Бернард просто старик, и ничего больше. В последний год жизни Дентман заболел, и к нему переехали двое его взрослых детей, Дэвид и Вероника. – Адам пожал плечами. – Оба такие же странные, как их старик. У Вероники был сын, ровесник Джейкоба, но никто из местных детей с ним не водился. Его даже не видели – только когда он играл во дворе. Илайджа рос заторможенным и учился дома. Не думаю, что он был отсталым. Возможно, аутистом… В общем, Вероника и Дэвид остались в доме и ухаживали за отцом, пока тот не умер.

Адам затянулся сигарой, вытащил ее изо рта и уставился на тлеющий красный кончик.

– Прошлым летом Илайджа утонул в озере за твоим домом. Вот почему Вероника и Дэвид покинули дом в такой спешке и продали его так дешево. Думаю, им нестерпимо было здесь оставаться. Хотелось убраться отсюда ко всем чертям.

Мои ладони вспотели. Я онемел.

– Ты, наверное, заметил плывущую лестницу, поднимающуюся из озера.

Я кивнул.

– Зачем она?

– Это старый рыбацкий пирс. Несколько лет назад была буря, сорвала его с места и зашвырнула подальше. Никто не знал, чей он, поэтому трогать его не стали. Местные ребятишки собираются вокруг него летом. Веселятся, ныряют с лестницы. Прошлым летом Илайджа играл на ней, – Адам снова пожал плечами, словно мы говорили о погоде или экономическом кризисе. – Мы занимались этим делом и заключили, что он упал с лестницы, ударился головой и утонул.

Голос брата сделался жутко монотонным, как будто он изо всех сил притворялся, что эта история ему безразлична.

– Кто-то должен был следить за ним…

– Боже. Почему ты мне об этом не рассказал?

– Не хотел портить вам переезд. Последнее, что мне было нужно, – повесить на вас ужасающую историю. Это милый дом в милом районе. Случившееся с этим малышом – не ваш крест. Как бы то ни было, я знаю, о чем ты думаешь.

Он вздохнул, как столетний старик.

И снова я вспомнил отца. То, как он отстегал меня ремнем после похорон Кайла, а потом исчез в кабинете, и вскоре из-за закрытой двери донеслись его отчаянные рыдания.

– И о чем же я, по-твоему, думаю?

– Черт подери! – Адам выдернул сигару изо рта и осмотрел ее так, словно никогда раньше не видел. – Ты действительно хочешь, чтобы я это сказал?

Я не хотел. Знал: причина, по которой он умолчал об Илайдже Дентмане, – случившееся с Кайлом. Не нужно быть гением, чтобы это понять. Но меня все равно разозлила его опека. Я больше не был гребаным ребенком.

– Думаешь, я бы не купил этот дом, если бы узнал?

Он посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым и пронзительным. Трезвым.

– А ты бы купил?

Я раздраженно покачал головой и уставился на темный лес.

– Иногда я думаю, ты совсем меня не знаешь.

– Я за тебя волнуюсь.

– Зря.

– Я твой старший брат. Это моя работа.

– Прекрати.

На несколько ударов сердца между нами повисла тяжелая тишина.

– Пахнет Рождеством, – наконец сказал я, желая разбить молчание и сменить тему. – В воздухе. Дымком.

– Это от сосен.

– В детстве у нас всегда была настоящая елка на Рождество. Помнишь?

– Конечно.

– В Лондоне мы с Джоди каждый год наряжали искусственную. Это стало нашей традицией. Или каким-то извращением… искусственная ель!

Адам хмыкнул:

– У нас тоже такая.

– Они пахнут иначе.

– Не по-рождественски, – сказал Адам.

– Совсем не так, – потвердил я. – Не рассказывай об этом Джоди, ладно? Об утонувшем мальчике…

– Не буду.

– Ты прав. Это не наш крест.

– Рад, что ты так считаешь, – сказал он и положил руку мне на плечо.

Ночь поглотила весь мир, и могло показаться, будто мы с братом – единственные люди на холодной и темной планете.