Возможно, единственное событие, имевшее хоть какое-то значение в последние дни в Уэстлейке, штат Мэриленд, случилось за пару ночей до нашей поездки в Калифорнию, где нас ждала прекрасная маленькая квартира совсем рядом с Кварталом Газовых фонарей в Сан-Диего.

Последний месяц я провел, упаковывая вещи. Большинство из них оставил в арендованной комнате в хранилище. С того дня, как тело Илайджи достали из стены, Джоди отказывалась возвращаться в дом даже на минуту. Я ее не винил. До конца месяца мы оставались у Адама и Бет, пока я пытался обеспечить нам новую жизнь где-нибудь далеко-далеко от Уэстлейка и печальных воспоминаний, связанных с Дентманами.

Задействовав знакомства времен колледжа, я связался со старым приятелем. Он работал сценаристом в Лос-Анджелесе и большую часть разговора признавался, что завидует вплоть до клинической депрессии успеху его псевдонима. И все же беседа принесла пользу: он рассказал о квартире, которую недавно стали сдавать, – владелец дома был другом друга его друга. Мысль о том, чтобы уехать из холодной зимы на Западное побережье, обрадовала Джоди – а значит, и меня.

За два дня до нашей поездки через страну я в последний раз сидел в «Текиловом пересмешнике» и ждал, когда Адам придет со смены. Передо мной на стойке лежала карта, и я отмечал возможные маршруты разноцветными маркерами. План был прост: не спешить. Время поездки я хотел использовать, чтобы укрепить связь, ослабевшую между нами за последнюю пару месяцев.

– Вот, – сказал Туи, ставя передо мной свежую пинту. – За счет заведения.

– Прекрасно выглядит, – признал я, поднимая кружку и рассматривая содержимое на свет. – Думаю, ты улучшил рецепт.

Я сделал глоток.

– Ух ты. Превосходно!

– Спасибо. Это не я, а Сэм Адамс[25]. – Он оперся на барную стойку и заглянул в карту. – Калифорния, да?

– Самому не верится. Я никогда не видел Тихого океана.

– А я как-то влюбился в женщину из Калифорнии.

– Правда?

– Ее звали Чарли. Забавное имя для цыпочки… Чарли.

– И чем все закончилось?

– Она спятила.

– Серьезно?

– Ага. Была убеждена, что время меняется.

– Но времена меняются, – произнес я. – Разве Боб Дилан тебе не говорил?

– Не времена, Трэвис. Время.

– Не понимаю.

– Она верила, что каждый день короче предыдущего на тридцать секунд. Что через два дня тот же самый час наступит на минуту раньше, чем прежде. Если ты, конечно, можешь это представить.

Я присвистнул.

– Ее это очень тревожило, – сказал Туи и наклонился ко мне, как заговорщик. Он смотрел на что-то у меня за плечом. – Ты видел, что наш друг сидит у дальней стены?

Я начал поворачивать голову.

– Не так заметно, – предупредил Туи, а затем пошел по бару.

Сделав большой глоток пива, я как бы невзначай повернулся на стуле.

В углу бара в одиночестве сидел Дэвид Дентман – сгорбился над кружкой, словно стервятник. На нем была красная фланелевая рубашка, рукава которой он закатал до локтей. Казалось, обвисшая кожа слазит с его лица прямо в кружку; на подбородке чернела щетина. Почувствовав, что на него смотрят, он поднял голову и смерил меня взглядом.

Смутившись, я отвернулся.

Мне вспомнился вечер на кладбище – как Дентман выглядел, стоя над могилой племянника. Тайна была раскрыта, но я понял, что мое впечатление о человеке не изменилось. Что-то с ним было не так. Возможно, с самого рождения…

– Глазго! – Баритон Дентмана пронзил меня ледяной иглой. – Трэвис Глазго. Писатель.

Я развернулся на стуле.

– Дэвид, – сказал я и кивнул. Наверное, мы выглядели старыми знакомыми. В каком-то смысле, думаю, так и было.

– Иди сюда, – сказал он. – Присядь. Выпей со мной пива.

– Спасибо, но я кое-кого жду.

– Будь другом, Хемингуэй! – Он не отводил от меня глаз. Я не мог отвернуться. Полный отчаянья, Дентман казался оболочкой, лишенной содержимого. Пустой шелухой.

А еще он мне ухмылялся.

Мне понадобилась почти вся сила воли, чтобы слезть со стула и подойти к его столу. Это был опасный путь, точно по хребту огромной горы. Несколько дровосеков, игравших в бильярд, замерли, наблюдая за мной, а в музыкальном автомате кто-то признавался, что его девчонка – огонь.

Как специально, единственное свободное место было напротив Дентмана. Не говоря ни слова, я выдвинул стул из-за стола и плюхнулся на него.

– Вот это сила духа, – горько сказал он.

– Я проставляюсь.

Дентман смотрел на меня, как на индюшку со Дня благодарения.

– А лицо у тебя зажило.

– Да. Стало не хуже, чем прежде. – Я понял, что тру щеку, и быстро опустил руку. – В любом случае, думаю, выпивка будет моим прощальным подарком.

– Ладно, – сказал Дентман. – Виски.

Я жестом подозвал Туи к столику. Он следил за нами с тех пор, как я сел.

– Принеси нам бутылку самого крепкого и жгучего бурбона.

Через минуту Туи вернулся с двумя стопками и темной, запыленной бутылкой. Открутил крышку и поставил все на стол.

– Я принес стопки. Если, конечно, вы не хотите пить это дерьмо из пепельницы.

– Спасибо, – сказал я. – Мы справимся.

Он отошел скованной походкой человека, который ждет пули в спину.

Дентман схватил бутылку. Я думал, что она разобьется. Он наполнил стопки, расплескав виски, а затем поднял свою, словно изучая ее.

– За мир.

Мы выпили. На вкус – как моча, смешанная с жидкостью для зажигалок. Я почувствовал, как содрогаются мои внутренности.

– Мне жаль, что это случилось, – произнес я, когда жуткое послевкусие померкло.

– Не тебе об этом жалеть.

– Ты не дал мне закончить, – сказал я. – Мне жаль, что это случилось с твоей семьей. Но тебе я по-прежнему не доверяю.

– Хорошо, – сказал Дентман. – Потому что мне все еще хочется вколотить твое лицо в череп.

– Блин… – сказал я. – Надо было пить за дружбу.

К моему удивлению, Дентман рассмеялся – гулко и утробно, словно где-то включилась газонокосилка или взревел двигатель его пикапа, и все же это был смех. Когда он стих, Дентман сказал:

– Думаю, я должен сказать тебе спасибо.

– За что?

В горле у него щелкнуло.

– Я нужен сестре. Чтобы о ней заботиться. Она нездорова.

Я гадал, знает ли Дентман, что я видел, как он давал показания. Стоял за двусторонним зеркалом.

– Наша мать умерла, когда мы были еще детьми, – сказал Дентман. – Погибла в аварии. Я ее почти не помню.

Абсолютно трезвый, он смотрел мне в глаза, но меня, готов спорить, не видел.

– Мой отец был ужасным человеком… – Он медленно покачал большой головой, словно пытаясь стряхнуть воспоминания. – А твой?

Мой отец, мягкий и понимающий, иногда капризничал и докапывался, если оказывался не в духе. До смерти Кайла он был отличным родителем. Внезапно я возненавидел себя за то, что не могу вспомнить ничего, кроме дня, когда он до синяков отстегал меня ремнем.

– Мой был обычным, – сказал я.

– Наш отец, – продолжил Дентман, словно читая молитву, – был безумен еще до того, как спятил. Только сумасшедший привязывал бы детей к деревьям во дворе. Разобьешь тарелку – будешь стоять на коленях на осколках. Испачкаешь плиту – почувствуешь, как жгут раскаленные угли. Протяни руку и держи их, пока не усвоишь урок.

Дентман выпятил подбородок и поинтересовался:

– Тебя в детстве так учили?

– Нет. Не так.

– Он заставлял меня делать вещи, которых ни один взрослый, особенно отец, не должен требовать от ребенка. Веронике приходилось хуже. С ней он делал то, чего не мог со мной.

Образы, возникшие у меня в голове, были такими дикими, что из желудка поднялась волна тошноты, словно разливаясь по венам. Какой кошмар пережила Вероника в этом доме…

– Понимаешь, – бесстрастно продолжал Дентман. – Я уехал, когда стал достаточно взрослым. А потом вернулся за Вероникой. Не мог позволить ему… творить с ней все это. Пришлось вернуться. Помнишь ту комнату в подвале? Отец построил ее для Вероники. Она ужасно боялась там находиться, но он все равно запирал ее внутри на ночь.

– Боже.

– А иногда приходил к ней, – добавил Дентман. – В темноте.

– Хватит! – Я услышал свой голос – слабый и далекий, как мяуканье потерявшейся в лесу кошки.

– Однажды я вернулся за ней, и мы уехали. Вместе. Черт, она была не в себе… – Его голос звучал монотонно, и все же я услышал в нем отвращение. – Натворила дел и долго находилась в лечебнице. Конечно, влюблялась в людей, не понимавших, насколько она особенная. Так появился Илайджа.

В его голосе была странная смесь раздражения и тепла. Немного подумав, я понял: возможно, так, не отдавая себе отчета, он и любил мальчика.

Дентман налил нам еще виски. Опрокинул стопку, прежде чем я поднял свою.

– Когда она узнала, что отец заболел, сказала: надо вернуться. Сказала, что это ее обязанность дочери – заботиться о нем в старости. – Глаза Дентмана блестели, как драгоценные камни. Я внимал ему напряженно, как никогда. – Ты можешь в это поверить? После всего, что он с ней сделал?

– Зачем ты мне это рассказываешь?

Дентман посмотрел на мою стопку. Я держал ее в руке, но так и не осушил.

– Пей, – сказал он.

– Не хочу.

– Выпей, не то я вобью эту стопку тебе в голову.

Виски обожгло мне горло, как кислота. Меня замутило, и я испугался, что сейчас сблюю.

– Только посмотри на себя, – прорычал Дентман, довольный собой.

Я стукнул стопкой об стол. Глаза застилали слезы.

– Я тебя ненавижу, но должен поблагодарить. – Он уставился на свои руки. Развернутые ладонями вверх, с чуть согнутыми пальцами, они показались мне неведомыми морскими тварями, брошенными на палубу корабля. – Я ненавижу тебя, потому что она теперь ненадолго оставит меня. Доктора хотят убедиться, что она в норме, что с ней все в порядке. Ты сильно ее встревожил. Навредил моей сестренке.

Входная дверь распахнулась, и в бар влетел смех.

Я наклонил голову, чтобы посмотреть, не Адам ли это. Узнал двоих постоянных клиентов Туи, но моего брата с ними не было. Когда я обернулся к Дентману, он снова разливал.

– Боже, я не могу…

– Пей. Мы ведь это делаем, да?

– Что?

– Пьем, – сказал он.

Трясущейся рукой я опрокинул стопку. Дентман налил еще и еще. Теперь он расплывался… Я отстраненно смотрел, как его красные руки сжимаются в огромные кулаки. Мужчина опасней всего, когда ему нечего терять.

– Дэвид… – выдавил я после тяжелого молчания.

– Ты чертовски хороший писатель, – тихо и ровно сказал он. Сунул два пальца в нагрудный карман фланелевой рубашки и выудил сложенный листок. Я подумал, что он вырван из газеты, но, когда Дентман развернул его и положил на стол, увидел: это книжная страница.

– Вот мое самое любимое, – сказал Дэвид.

Он подчеркнул текст в самом центре. Только одну строчку. Ничего больше.

Он мой брат, и я умру сотню раз, лишь бы отомстить за его гибель.

Безмолвно я подтолкнул вырванную страницу к нему.

Дентман подобрал ее, аккуратно сложил по сгибам и снова убрал в карман рубашки.

– Я много ночей думал, что же случилось. – Его глаза затуманились, он потерялся между реальностью и воспоминаниями. – Помнила ли Вероника, что сделала с Илайджей, или ее память была пуста? Неужели ужасы, которые творил с ней отец, все-таки сломали ее? Я не глуп. Говорят, склонность к насилию передается из поколения в поколение, как алкоголизм. Каждую ночь я засыпал, думая, что моя сестра сделала со своим сыном что-то ужасное.

Вернувшись в реальность, он посмотрел мне в глаза и заявил:

– Она моя сестра. Спасибо, что показал мне: она не чудовище, отец не до конца разрушил ее. Спасибо тебе, что прояснил это.

– Есть еще что-то, о чем ты не говоришь. Что ты скрываешь?

Мне показалось, что на его губах мелькнула тень улыбки.

– Понимаешь, ты хороший писатель, но не великий. Чтобы стать великим, тебе надо заглянуть под каждый камешек, почти как детективу. Рассмотреть все возможности. Как ни прописывай героев, они должны действовать естественно.

– А ты чертовски проницателен.

– Помнишь кладбище? Ты назвал меня убийцей. А я сказал, что не убивал племянника. – Он взял бутылку и налил нам еще виски. – Я хочу сказать, Глазго, что, возможно, мы оба правы.

Мы очень долго смотрели друг на друга. Сначала я не понял, что он имеет в виду… а потом до меня дошло. Откровение не ударило как молния, а скорее просочилось внутрь, наполняя все изгибы извилин, будто черная вода, льющаяся в легкие утопающего.

Дэвид Дентман откинулся на спинку стула. Его лоб взмок от пота. Он поднял стопку и посмотрел на нее так, словно это последний напиток в его жизни.

– За отцов, – проговорил он.

Когда явился Адам, я все еще сидел за столиком Дентмана, хотя сам он покинул бар уже давно. Брат подошел ко мне сзади и положил руку мне на плечо.

От неожиданности я подпрыгнул на стуле, едва не уронив полупустую бутылку мерзкого виски на пол, где оно бы наверняка прожгло доски.

– Кто прошел по твоей могиле? – спросил Адам.

– Забудь.

– Все в порядке?

– Все просто отлично, – сказал я, выдавив улыбку. – Садись. Выпей с младшим братом, пока он не укатил в солнечную Калифорнию.

Адам сел, взял бутылку и скривился.

– Это что за дрянь?

Я подтолкнул к нему пустую стопку. В музыкальном автомате заиграла песня Спрингстина – завыла губная гармошка.

– Просто пей.

Мы промолчали почти весь вечер: думали о многом, а в словах не нуждались.

Так и бывает у братьев.