В полдень зазвонил телефон.

– Нам нужна твоя помощь, – почти задыхаясь, проговорил Адам.

– В чем дело?

– Дентман сказал, что даст показания при одном условии… – Он помолчал, возможно, чтобы усилить эффект. – Сказал, что хочет сначала поговорить с тобой.

– Буду через десять минут, – ответил я и повесил трубку.

– Это полная чушь, – сказал Пол Штроман.

Мы были в его маленьком убогом кабинете. Начальник полиции сидел за столом, а Адам рядом со мной, на одном из двух стульев – лицом к шефу. Штроман закинул ноги на стол, отчего тот немного прогнулся.

– Вреда от этого не будет, – сказал Адам.

– Вот только весь участок будет выглядеть как школьный автобус с болванами.

– Он захотел увидеться именно с Трэвисом. А потом обещал дать показания.

– Да, конечно, он обещал… – Если бы Штроман не вздохнул и не провел рукой по волосам, его сарказм ранил бы меня сильнее. Обращаясь ко мне, он проговорил: – Прежде чем отправиться к нему, я хочу, чтобы вы усвоили базовые правила. Для начала: мы ничего ему не обещали. Он говорит по собственной воле. Я не хочу делать этого дурака неприкосновенным, а потом услышать, как он разрубил пацана на части и закопал в лесу.

– И не надо, – сказал я. – Обещайте только, что снимете нынешние обвинения: в заговоре, препятствии правосудию и прочем.

– Меня тошнит от необходимости давать ему поблажки, пока мы мучаемся с его отсталой сестрой.

– Так вы хотите от него показаний или нет? – спросил я. – Кроме того, она не отсталая.

Штроман подпер большим пальцем ямочку на подбородке.

– Если мои слова кажутся вам грубыми, то это потому, что все дело – большая куча дерьма, и я в него вляпался. Оттого, что вы крутитесь рядом, легче не становится.

– Я никому ничего не скажу.

– Да вы просто отличный парень. – Штроман встал, распрямившись во все свои шесть с половиной футов. – Вы пойдете и послушаете, что он скажет. Ничего не станете ему обещать. Будете говорить только о том, что ему уже известно.

– Ясно, – сказал я и тоже поднялся. – Где он?

– В одной из камер.

Дентман сидел в одиночной камере. Сгорбившийся и изможденный, он казался ребенком-переростком. Когда я вошел внутрь и Адам закрыл за мной дверь, Дэвид даже не поднял головы. Бледный полуденный свет сочился сквозь вырубленные высоко в стене окна. В камере пахло камфорой и грязными носками.

Я сел на складной стул перед решеткой и стал ждать.

Дентман сидел на краю койки и смотрел на свои большие ноги. Из его ботинок вытащили шнурки, а его кулаки, зажатые между коленей, казались огромными, как покрышки. Он повесил голову, и я заметил проплешину у него на макушке. Когда Дентман наконец взглянул на меня, его лицо было холодным, как камень, и почти таким же бесстрастным. Это удивило меня. Я думал, он плакал.

– Что еще ты знаешь? – еле слышно спросил он.

Я развел руками.

– Ничего.

– Не ври мне. Теперь все кончено.

– Почему ты думаешь, что я знаю что-то еще?

– Ты все разнюхал, не так ли?

– Я ничего больше не знаю. Я все сказал.

– Будь ты проклят.

– Объясни, что случилось.

Он снова повесил голову.

– Им нужны твои показания.

– Зачем? Чтобы посадить мою сестру за решетку?

– Вероника не попадет в тюрьму. Если будешь сотрудничать, то и ты тоже.

– Чем это мне поможет?

– Возможно, тебе это неважно, – сказал я. – Но для Вероники много значит. Может, если ты пойдешь навстречу копам, тебе сбавят срок… если расскажешь, что действительно случилось в тот день. Тогда ты выйдешь на свободу и сможешь помочь ей. Если она попадет в лечебницу, ей будет нужен кто-то, чтобы навещать и заботиться. Ты не сможешь делать этого, если сядешь.

Дэвид поднял голову и поглядел на меня. Несмотря на расстояние между нами, я мог пересчитать белесые волоски в его бровях.

– Я не верю копам, – заявил он. – Не скажу им ни слова, пока не удостоверюсь, что у них нет туза в рукаве.

– Нет. Они знают только то, что ты солгал ради сестры.

– Где она?

– Тоже в участке.

– Что она им рассказала?

Мы почти вступили на территорию, на которую Штроман не велел мне заходить.

– Она еще ничего не сказала, – все равно проговорил я. К черту Пола Штромана, промелькнуло в голове.

– И не скажет, – заметил Дентман. С удивлением я увидел тень улыбки у него на лице. Впрочем, она так и не появилась, и я был за это благодарен. Иначе его ухмылка преследовала бы меня во снах.

– Скажи, что ты знаешь, – продолжал я, наклоняясь к прутьям его камеры.

Долгое время Дентман молчал. Он потер лицо, и я подумал, что увижу в его глазах слезы, но этого не случилось. Когда он поднял голову, по спине у меня побежали мурашки – его взгляд был как удар копья.

– Скажи начальнику полиции, что я готов с ним поговорить, – произнес Дентман и отвернулся.

– Идем со мной, – сказал Адам.

Я прошел за ним по коридору в ту же темную комнату, куда Макмаллен водил меня вчера. На этот раз складные стулья перед зеркалом были заняты. Внутри было жарко и воняло несвежим дыханием. Я встал у стены рядом с Адамом, когда в комнате для допросов с жужжанием включился свет.

Звук открывающейся двери прозвучал в колонках, как скрип из радиошоу 1930-х о домах с привидениями. Дэвид Дентман вошел в комнату для допросов в сопровождении двух офицеров в форме. Его руки были скованы на груди, полицейские по бокам казались маленькими рядом с его массивной фигурой. Дентмана подвели к стулу, на котором вчера сидела его сестра.

Следом вошел Штроман и закрыл за собой дверь. На нем была та же рубашка с расстегнутым воротником и брюки, что и во время нашего прошлого разговора, но на сей раз он набросил пиджак. Выглядел Штроман так, словно его только что разбудили.

– Ладно, Дэвид, – сказал он, опускаясь на стул напротив, и положил перед собой большую папку. Офицеры в форме отступили к дальней стене.

Я ожидал, что допрос будет официальным, а вопросы окажутся умными и резкими, как в романе Элмора Леонарда[24], но бесцеремонность Штромана разочаровала меня.

Сонный и выглядевший смертельно усталым, начальник полиции сгорбился на стуле, словно на собрании Анонимных алкоголиков. Лениво открыл папку и спросил Дентмана, знает ли тот свои права.

– Да, – пробормотал Дэвид. Даже тихий, его голос завибрировал в колонках. Кто-то из полицейских встал и покрутил регулятор громкости на стене.

– Вы готовы дать показания? – спросил Штроман.

– Пока нет.

Начальник полиции выглядел глупо. Это ему не шло.

– Серьезно?

– Сперва я хочу кое-что прояснить, – сказал Дентман.

– И что же?

– Это насчет моей сестры. Она нездорова. Болеет уже долгое время. Думаю, вы и сами поняли. – Краем глаза он посмотрел на двустороннее зеркало, будто знал, что мы стоим за ним и наблюдаем. – Но я хочу, чтобы это было зафиксировано.

– Хорошо.

– Я люблю сестру. Теперь, когда Илайджа умер, она – все, что осталось от моей семьи.

– Ясно. Теперь вы готовы?

Дентман кивнул.

Штроман похлопал себя по нагрудному карману. Из теней протянулась рука – один из офицеров дал ему ручку.

– Расскажите, что случилось в день, когда исчез ваш племянник, – сказал Штроман.

– Я был на работе. Не уверен, во сколько приехал домой, но солнце уже садилось. Это я помню. Вероника сидела дома с сыном, как и всегда. Она была хорошей матерью. Старалась изо всех сил, даже когда у нее случались эпизоды.

– Что вы имеете в виду? Какие эпизоды?

– Иногда она отключалась. Просто смотрела и ничего не говорила. Думаю, она замыкалась в себе. Важно это понимать.

– Они уже метят в невменяемость, – прокомментировал один из офицеров в смотровой комнате.

По ней пролетели согласные шепотки.

– Хорошо, – сказал Штроман. – Продолжайте.

– Когда я вошел, Вероника сидела на лестнице и смотрела в стену. Я подумал, что сестра снова отключилась. Несколько раз позвал ее по имени, но она не ответила. Я подошел к ней и приподнял за плечи. – Дентман изобразил движение – странное, учитывая скованные руки. – Это ее вроде как разбудило. Она моргнула, глаза снова стали нормальными. Тогда я заметил, что она вся в грязи, а платье на ней мокрое.

Штроман поднял бровь.

– Мокрое?

– Да, насквозь. На ступеньках, где она сидела, тоже были вода и грязь. – Понизив голос, Дентман добавил: – А еще она была в крови. Я испугался до усрачки.

– Ясно.

– Спросил ее, что случилось, и она сказала: «Он исчез». Повторяла это снова и снова. «Он исчез. Он исчез». Я понял, что она говорит об Илайдже, ведь никого другого в доме не было. И он часто уходил. Был особенным, как и мама. Так что я хорошенько обыскал дом, прежде чем снова спросить Веронику, что произошло. Но она твердила свое: «Он исчез». Наконец я усадил ее за кухонный стол и ласково попросил рассказать, что случилось. Сестра ответила, что Илайджа купался вечером в озере. Она была в саду и следила за ним. Мальчик любил купаться, но за ним нужно было присматривать. Вероника сказала, что он полез на ту лестницу в воде, и она закричала ему, чтобы он спускался. Подниматься наверх такому парнишке, как Илайджа, было опасно.

И снова Штроман поднял бровь.

– Такому, как Илайджа?

– Он был особенный, я уже говорил, – огрызнулся Дентман. – Отличался от других детей.

– Хорошо. Продолжайте.

– Она сказала, что увидела его на вершине лестницы. Испугалась и закричала ему. Тогда он упал.

– Кровь на ступеньке, – пробормотал кто-то у меня за спиной.

Штроман откинулся на спинку кресла и побарабанил ручкой по подбородку. Похоже, ему нравилось сидеть в неуютной тишине, не заставляя Дентмана продолжать.

– Вероника сказала, он сильно ударился головой об одну из ступенек, – наконец заговорил Дэвид. – А потом упал в воду. Она побежала к нему – в озеро. Вот почему одежда у нее так промокла и испачкалась. Моя сестра очень хрупкая, но каким-то образом у нее получилось вытащить Илайджу на берег. Она сказала, что отнесла его в дом, что всю дорогу у него из головы лилась кровь. Ей было страшно смотреть на рану – слишком уж сильным оказалось кровотечение. Поэтому ее платье испачкалось в крови.

– Что случилось, когда Вероника принесла Илайджу домой?

– Она зашла внутрь с ним на руках. Он начал стонать, его веки задрожали. Она сказала, что положила его на пол, прислонив к стене у подножия лестницы, и побежала на кухню. Хотела найти что-нибудь, чтобы вытереть и остановить кровь.

– Почему она не позвонила в скорую?

– Ей это и в голову не пришло. Всю свою жизнь она надеялась только на одного человека.

– На вас, – сказал Штроман. Не спрашивал – просто утверждал.

– Вы бы поняли, если бы выросли в нашем доме.

– Потому что ваш отец был грубым. Жестоким… – Штроман сказал это походя, но мне показалось, что Дентман хочет вскочить со стула и удушить его цепью от наручников.

– Порой – да, – уголком рта сказал Дентман. Он заерзал на сиденье, его взгляд снова устремился к двустороннему зеркалу.

У меня по спине побежали мурашки.

– Хорошо, – сказал Штроман, заглядывая в блокнот. Ручка снова барабанила, на сей раз по краю стола. Удивительно, как он еще не взбесил всех в смотровой комнате. – Значит, она не вызвала скорую. А что потом? Вы приехали домой?

– Нет. Она сказала, что пошла за бинтами и антисептиком. Наконец нашла их под кухонной раковиной.

– Естественно, – заметил Штроман.

– Когда она вернулась, Илайджа ушел.

Ручка Штромана прекратила стучать. Он вывел несколько строчек в блокноте и посмотрел на Дентмана.

– Ушел?

– Исчез.

Нет, подумал я, дрожа у стены и глядя на то, что происходило по ту сторону стекла, как на какую-то пьесу. Нет, это неправда. Люди не исчезают просто так. Природа не знает смерти.

Тяжело вздохнув, Штроман повторил:

– Исчез…

– Когда она вернулась, там, где он сидел, осталось только мокрое пятно на ковре. Вода из озера. И кровь.

– Это она вам так сказала?

– Да.

– А говорила, что сделала потом?

Офицер, сидевший на складном стуле рядом со мной, выругался, когда его телефон запищал (рингтон подозрительно напоминал что-то из Бритни Спирс). Вскочив и ринувшись в коридор, он так шумел, что я пропустил начало фразы Дентмана.

– …его по имени, а потом начала искать в доме. Сказала: подумала, что он спустился, чтобы лечь на диван, но там его не оказалось. Она проверила второй этаж, спальни и ванную, но они были пусты.

– А его комната?

– Она была в подвале. Ему надо было пройти через кухню и по коридору, чтобы туда попасть. Сделай он это, Вероника бы его увидела.

– Но она проверила подвал?

– В последнюю очередь. Его там не было.

Штроман проглядел свои заметки.

– Его комната была в подвале, говорите?

– Ее давным-давно построил мой отец. Она нравилась Илайдже. Он мог в ней прятаться. Там было темно и тихо. Веронику злило, что он любил это место, но она не могла заставить его выйти оттуда. В конце концов мы просто поставили там его кровать и перенесли остальные вещи.

Штроман потер лоб. Казалось, он вот-вот отрубится.

В тенях у дальней стены комнаты для допросов беззвучно шевельнулись копы в форме.

– Хорошо, Дэвид. Значит, Вероника искала, но не смогла найти мальчика. Что она сделала потом? Села на лестницу и стала ждать вас? Вы ведь там ее нашли, верно?

– Нет. То есть да, там я ее и нашел, но… все было не так.

– Расскажите, как именно.

– Она сказала, что не помнит. Ненадолго все почернело.

Штроман спросил, что это значит.

– Один из ее эпизодов, – ответил Дентман. – Наверное, она изрядно вымоталась, раз он случился.

– Она отключилась, – сказал Штроман. – Словно…

Он несколько раз щелкнул пальцами и предположил:

– Свет горит, но дома никого, да?

Бесцеремонное обращение Штромана с горем задело Дэвида Дентмана. Даже из смотровой комнаты я видел, как в его глазах вспыхивают белые искры бешенства.

Может, он и не причинял вреда Илайдже, но у него глаза хладнокровного убийцы.

– Вероника не знала, долго ли была вне себя, – продолжил Дентман. – Но, когда она очнулась, его не было. Ей оставалось только сидеть на лестнице и ждать меня.

– Ясно. Вы вернулись домой. Что было потом?

– Все, как я говорил… как она говорила. Вероника рассказала мне это.

– И вы ей поверили? Что мальчик растворился в воздухе?

Дентман молчал.

– Вы собираетесь отвечать на вопрос?

– Моя сестра… она очень особенная.

– Понимаю. Вы это уже говорили. Так вы мне ответите?

– Что вы хотите услышать?

– Расскажите о том, что, на ваш взгляд, произошло.

– Не знаю. Но что бы там ни было, это несчастный случай.

– Думаю, я понимаю.

Дентман ухмыльнулся.

– Правда?

– Эти ее отключки…

– Я знаю, куда вы клоните. Она никогда не причинила бы вреда своему мальчику.

– Хорошо. Но что, если случайно…

– Хватит. Не вкладывайте слова мне в рот. Я этого не говорил.

– Тогда расскажите, почему вы здесь. Почему летом мы услышали от вас совсем другую историю – что вы были дома, присматривали за мальчиком, а Вероника лежала в постели, мучаясь от головной боли? Очевидно, вы придумали это, чтобы защитить ее, и конечно, не желали, чтобы она отвечала на наши вопросы… но смотрите, куда это привело вас обоих.

Дентман вскочил, как игрушка-попрыгунчик. Его стул отъехал по полу, и два офицера в форме столкнулись друг с другом, пытаясь его удержать. Уперев руки в наручниках в столешницу, Дэвид выглядел так, словно вот-вот начнет плеваться огнем.

Сидевший напротив Штроман выглядел так, словно смотрел черно-белое старье по кабельному.

– Сесть! – велел один из полицейских в форме, обхватывая широкие плечи Дентмана.

Его напарник быстро придвинул стул мужчине под колени.

– Сесть, живо!

Как тонущий корабль, Дентман медленно опустился на стул.

– Ваш гнев ставит под вопрос все, что вы мне рассказали, – заметил Штроман. – Я начинаю думать, что мы напрасно тратим время.

– Вы хотели гребаных показаний, и я их дал.

– Что случилось после того, как вы вернулись и ваша сестра сказала, что Илайджа исчез? После того, как вы обыскали дом и не нашли его?

– Вам надо, чтобы я это сказал, да? Вы хотите меня заставить.

– Да, – ответил Штроман. – Хочу.

Дентман наклонился к Штроману и проговорил:

– Я подумал, что она сделала ему очень больно и даже не поняла этого.

– Сделала очень больно?

– Убила его, – сказал Дентман.

Он словно исповедался.

В этот миг я понял, что задержал дыхание.

– Я продолжал расспрашивать Веронику о том, что она сделала. Сестра твердила, что не помнит. Она отключилась, когда искала его. Я спросил, могло ли с ним что-то случиться в воде. Она заплакала и сказала, что он ударился головой. Повторяла это снова и снова. Я пошел к озеру. Звал Илайджу по имени. Обыскал лес и вошел в озеро. Его найти не смог… но увидел кровь на ступеньке.

– Сколько вы искали его?

– Довольно долго. Минут тридцать. Я понятия не имел, куда он мог деться. Если Илайджа… если он утонул и застрял где-нибудь, я бы не сумел его найти и вытащить.

– И что потом?

– Я вернулся домой. Сказал Веронике идти наверх и переодеться. Она так и сделала. Я взял ее мокрое окровавленное платье и сжег его в подвальной печи.

Мое сердце подпрыгнуло. Кровь стучала в ушах, как идущий по рельсам товарняк.

– Потом я сказал ей, что нужно позвонить копам, – если Илайджа под водой, мне его не достать. Нам нужна помощь полиции, чтобы до него добраться. Она почти меня не слушала, и я подумал, что у нее начнется еще один эпизод. Усадил Веронику на диван и позвонил в полицию. Повесил трубку, сел рядом с ней и положил ее голову себе на колени. Гладил ее по волосам и объяснял, что именно нужно сказать копам, когда они приедут. Она все это время лежала в постели из-за мигрени, а я был внизу и присматривал за мальчиком. «Я обо всем позабочусь», – говорил я. Пообещал ей это.

Дентман говорил слишком быстро, и ручка Штромана за ним не поспевала. Начальник полиции просто отложил ее посреди признания Дентмана и стал слушать, закинув ногу на ногу и сложив руки на коленях. Еще через минуту Штроман заставил Дэвида повторить историю, что тот и сделал дословно, а потом велел привести Веронику, чтобы она все подтвердила.

– Пока мы с ней говорим, вас, естественно, придется увести, – сказал Штроман, закрывая блокнот.

– Тогда она не станет с вами разговаривать.

– Почему?

– Потому что я велел ей говорить, что она в тот день спала. Пока я не пообщаюсь с ней и не скажу ей отвечать иначе, вы ничего от нее не добьетесь.

Начальник полиции еле слышно хмыкнул. Такие же смешки прокатились по смотровой комнате.

– Хитро придумано, – сказал Штроман, подавив смех. – Знаете, мы не можем позволить вам двоим…

– Приведите ее. И оставьте меня в комнате. Вместе со всеми. Я буду сидеть здесь и велю, чтобы она рассказала правду.

Штроман втянул левую щеку, а затем хлопнул в ладоши, напугав всех, кроме Дентмана, и сказал:

– Хорошо. Давайте так и сделаем. Но сначала мне нужно отлить.

Несколько человек, включая меня, курили сигареты и дрожали на холоде.

– Самая холодная гребаная зима за десятилетие, – сказал Макмаллен, почесывая задницу. – Унылая, богом забытая дыра.

Пять минут спустя мы снова собрались в смотровой комнате. Веронику ввели в помещение без наручников и посадили на стул между братом и начальником полиции.

Открыв в блокноте чистую страницу и снова крутя в пальцах проклятую ручку, Штроман начал расспрашивать женщину.

Ее ответ не менялся и сначала звучал почти комично… а затем грустно и пугающе.

– Я спала.

– Вы должны понять…

Она вцепилась себе в волосы и закричала, как капризный ребенок:

– Я спала! Я спала! Я спала! – Вероника ударила руками по столу, ее ногти оцарапали дерево.

Многие из нас поморщились.

– Черт подери, – пробормотал Штроман.

– Постойте, – сказал Дентман. С удивительной нежностью он накрыл своими ладонями руку-веточку сестры. Начал гладить тыльную сторону ее кисти большими пальцами – звук походил на скрип наждачной бумаги.

– Милая, – тихо проговорил он. – Теперь пора рассказать правду.

Дрожа, как новорожденный олененок, Вероника поглядела на брата – смотрела на него несколько долгих секунд, словно он был незнакомцем. За секунду до того, как она разрыдалась, я почувствовал приближение слез. Они потекли по ее впалым, бледным щекам, ее тонкий рот дернулся, жилы на шее вздулись, как телефонные провода.

– Он… ударился головой… на лестнице… на озере… кровь… на мне, на нем… я отнесла его назад… в дом… кровь везде… я пошла… пошла… оставила его… а когда я вернулась, он… ушел…

Никто не проронил ни слова. Все смотрели на хрупкую женщину, ломавшуюся у нас на глазах. Слова Вероники внезапно перестали иметь значение. Как и показания ее брата. Все было у нее на лице. Я молился, чтобы кто-то нарушил молчание – сказал хоть что-нибудь, пока тишина меня не раздавила.

В комнате для допросов Штроман закрыл блокнот.