Жена сидела в кровати с романом Луи д’Амура в мягкой обложке. Над изголовьем горела лампа для чтения.

Сбросив туфли, я забрался в кровать. Поцеловал Джоди в шею, в подбородок, в губы.

– Что там случилось? – спросила она.

– Не знаю, что можно рассказывать…

– Просто говори!

– Они арестовали Дэвида и Веронику Дентманов, – ответил я.

– Копы узнали, что случилось с мальчиком?

– Нет, – проговорил я, уткнувшись лицом ей в грудь.

– С чем ты им помогал?

– Давал показания. – Я не мог говорить об этом, не сейчас. Внезапно меня накрыла волна усталости. – Мы обсуждали детали. То, что я узнал во время расследования.

– Умный мой писатель! – Она поцеловала меня в макушку. – Фу… И вонючий!

– Пойду в душ.

В ванной комнате я скинул одежду и стоял под горячими струями, пока вода не остыла. В спальне уже не горела лампа для чтения. Джоди посапывала, еле слышно тикали часы в коридоре.

На пороге комнаты стояла фигурка мальчика. Было слишком темно, чтобы разглядеть его как следует, но я понял: это Илайджа.

– Что такое? – прошептал я. – Что еще тебе нужно?

Тень беззвучно выплыла в коридор.

Я пошел за ней – на лестнице было пусто, если не считать лужиц лунного света, струившегося из дальних окон. Стоя наверху, я поглядел в колодец теней, в который превратилась прихожая. Часы тикали громче и громче.

Илайджа двигался в глубине прихожей – черная фигурка среди теней.

Я спустился по лестнице; половицы под ногами были ледяными. Я надел только пижамные штаны и еще не обсох после душа – по телу побежали мурашки.

– Илайджа! – громко прошептал я сквозь зубы – так взрослый мог бы ругать ребенка в церкви. – Ты где?

Мальчик растворился среди мебели – потерялся за диваном, журнальным столиком, лампами, телевизором и креслами. Наверху все еще тикали часы – единственный звук, кроме моего хриплого дыхания.

Но нет… это были не часы.

Стучали деревянные кубики на журнальном столике. Было слишком темно, чтобы их увидеть, но я слышал, как их складывали меньше чем в пяти футах от меня: тук, тук, тук. Медленно и осторожно.

Наклонившись так, что я смог различить журнальный столик в слабом свете, пробивавшемся сквозь шторы, я замер. Дыхание застыло у меня в горле. Кубики сложили в пирамидку – очертания чернели на фоне окон. Прямо у меня на глазах одна из деталек опустилась на ее вершину, словно слетела с потолка.

Я не боялся. Вместо этого по венам заструилось спокойствие; суставы покалывало, ноги подгибались. Я сел прямо на пол. Рядом со мной зажужжала подвальная вытяжка; звук был такой, словно закричала сирена на маяке.

Отчетливый детский силуэт скользнул мимо окон и тут же пропал.

Сердце колотилось у меня в горле. В голове заговорила Алтея: как-то вечером я играла в той рощице и увидела сквозь ветви маленькую девочку… Эти слова заставили меня вскочить на ноги.

Теперь я его слышал – мимо дивана, мимо высокого комода по ворсистому ковру шлепали босые ноги. Он шел быстро.

Словно в бреду, я позвал его по имени – выдохнул сквозь сжатые зубы. Как слепой, метнулся вперед навстречу звуку, но всякий раз, когда оказывался на нужном месте, шаги звучали в другой части комнаты. Он метался по прихожей, как птица, отчаянно пытавшаяся вылететь на улицу.

Никакой улицы нет, подумал я. Мы под водой.

Я замер, не зная, что делать. Прижался к стене и прислушался к шелесту шагов в комнате. Через секунду от правого плеча вниз по руке словно бы пробежала электрическая искра – легкая, как паутинка. Ток сбежал с кончиков пальцев и рассеялся во тьме.

Он только что коснулся меня, подумал я и содрогнулся.

Затем шаги раздались в другом конце коридора. Все еще не в силах пошевелиться от страха и смятения, я прислушался. Подвальная дверь распахнулась с такой силой, что я думал – ее сорвет с петель. Следом застучали шаги, направлявшиеся вниз по лестнице. Я слышал, как ступени скрипят под несуществующим весом. Сердце стучало в такт шагам призрака. Звуки в конце прихожей стихли и донеслись из вытяжки у меня под ногами: кто-то ходил там, внизу. До меня долетел глубокий и гулкий лязг – возможно, рождавшийся в утробе печи.

Наступила тишина – так внезапно, словно кто-то заткнул мне уши ватой. Словно я покинул поле боя и вдруг очутился в звуконепроницаемом бункере.

Прошло много времени, прежде чем я смог пошевелиться. Когда это случилось, я спустился в подвал, шлепая босыми ногами по ледяному бетонному полу. Включил лампочку на потолке и, прикрыв ладонью глаза, двинулся к печи. Нисколько не сомневаясь, я приблизился к ней и снял консоли, удерживавшие металлическую обшивку. Под ней был потемневший стальной котел. Железная крышка висела на петле. Я поднял ее и всмотрелся в черный зев, словно в нутро древнего автомата.

Если труп сожгли в печи, подумал я, его пришлось бы разрубить, чтобы просунуть внутрь. Если труп сожгли в печи, то, наверное, от него ничего не осталось.

Или это не так?

Когда первые лучи солнца коснулись неба, я выгреб из печи несколько пригоршней вязкой сажи. Она лежала на коврике из газет, воняя нефтью и напоминая экскременты больной лошади. Когда я начинал вытаскивать из печи это дерьмо, часть меня надеялась найти во влажной, гадкой массе кусочек кости или что-то похожее. Но, разложив все на газете, понял, что фильмы и книги врали мне: кроме отсыревшего пепла и угольков, ничего не осталось.

Измучившись и пав духом, я поднялся наверх. Будильник в спальне показывал 6:09. Забравшись в кровать, я свернулся в клубочек рядом с Джоди, надеясь, что ее ровное дыхание усыпит меня.

Этого не случилось.