Сквер находился в паре кварталов от моего дома и представлял собой хиловатый лиственный лесок с вкраплениями хвойников. Обитаемым его делали выложенные фигурной плиткой дорожки, разбросанные вдоль них фонари и старинные скамейки с чугунными ножками.

В любое время года здесь гуляли собачники и мамаши с колясками, но по причине вечернего времени в сквере было практически пусто. Кое-где на лавочках сидели подростки, вдалеке слышался собачий лай. Какой-то тип кидал своей овчарке палку, которую она приносила и лаем требовала кинуть ещё раз.

Я понятия не имел, в какой стороне сквера ждать профессора, поэтому прохаживался по дорожкам туда-сюда и жалел, что не взял с собой Скалли. Так я хотя бы выглядел собачником, а не странноватым типом, что фланирует между ёлок без определённой цели. Наконец я увидел знакомый силуэт и поспешил навстречу, приветствуя Скачкова. Он сделал вид, будто удивлён моему появлению, я уже было думал напомнить ему о записке, но быстро сообразил, что это часть игры.

– Да вот, прогуливаюсь, друга жду, – замямлил я, на что Скачков сообщил, что тоже гуляет по вечерам, потому что набрал пару лишних килограммов. Разговаривая, мы шли вперёд, пока лавочки с молодёжью и собачники не остались позади. Дорожка привела нас в самую дальнюю, заросшую часть сквера.

Профессор тихо спросил, есть ли у меня с собой телефон, а когда я кивнул, попросил оставить его в дупле. На дупло он предусмотрительно указал, из чего я сделал вывод: это не первая его тайная вылазка сюда. Внутри всё сильнее разгоралось любопытство, но я терпеливо ждал, не задавая вопросов. И понимал: вот-вот узнаю что-то важное. От этого ладони потели, а к горлу то и дело подкатывал адреналиновый комок.

– Вчера ты спросил про родителей… – заговорил Скачков. – Я мало знаю, но за годы кое-что понял. Суть, думаю, уловил правильно. То, что я сейчас тебе скажу, должно остаться здесь. Если кто спросит, о чём мы разговаривали, ты должен сказать, что советовался со мной о выборе специализации.

– А кто может об этом спросить?

– Вот это самое интересное. Если кто-то спросит, будь внимателен и осторожен с этим человеком. Ясно?

Я кивнул и приготовился слушать. Скачков какое-то время помолчал, ещё раз оглянулся по сторонам и тихо заговорил:

– О той аварии, в которой их не стало… Думаю, точнее, почти уверен, что дело было в твоей матери. Мы особо не афишировали, но я знал её ещё студенткой. Она тогда проходила практику в лагере «Красный пионер». Дети ещё шутя называли его «Чёрным пионером», потому что статуя пионера на въезде с годами почернела. Словом, забавно, все эти страшилки… В тот год я был там главврачом.

Солнце зашло, но воздух оставался влажным и горячим. В этот момент я почувствовал, что у меня полностью мокрая спина. Взмахнул рукой, майка отлипла от тела, но тут же снова вернулась назад. Я занервничал:

– Мне нужно понять, что со мной происходит.

– Дай угадаю: у тебя проявились какие-то… способности?

– Иногда я вижу сны, и это странно, потому что мне как будто снятся чужие воспоминания. Случается и кое-что похуже… – тут я притормозил, потому что сказать главное о голосах мёртвых пока не рискнул. Профессор старенький, мало ли что…

– Понимаю, о чём ты, – Скачков вытер лоб платочком и откашлялся, словно пытался отсрочить рассказ.

Я нетерпеливо придвинулся ближе, и тогда он всё-таки заговорил:

– За твоей матерью охотились, и я думаю, это потому, что она была особенной. Что ты уже знаешь от деда?

– Что мама довольно сильно изменилась после работы в детском лагере, где она проходила практику. Поэтому, когда вы сказали про лагерь, я так напрягся.

– Начну с базовых понятий. Как минимум с двадцатых годов в СССР изучали телепатию, телекинез, экстрасенсорное восприятие и всё в этом же ключе. Предполагалось, что раз живые организмы генерируют электрические импульсы, значит, они и информацию смогут через электромагнитные поля передавать – как живое радио. В Институте исследований мозга при Ленинградском государственном университете даже развернули программу экспериментов в этой сфере – исследования особенно поторопила холодная война. Вопрос этот изучали как в СССР, так и в США – всё ради преимущества над противником. Ведь боевые экстрасенсы и колдуны – это так заманчиво и так эффективно. Вернёмся к тому лету и нашему лагерю. Примерно с километр от нас располагался засекреченный объект. Это я уже потом узнал. Числился он как бывшая ракетная база, потом там якобы сделали психбольницу закрытого типа. Вокруг постепенно образовались жилые дома для работников, что-то типа деревни. Повторюсь, объект был закрытый. Высоченные заборы, охрана. Власти Советского Союза не жалели денег на финансирование проектов, призванных обеспечить силу и могущество коммунистического строя. Особенно упор делали на то, чтобы защитить себя. Предполагаю, степень секретности там была такова, что большинство сотрудников, обслуживающих объект, до конца просто не понимали, где работают.

– И как это связано с лагерем?

– Однажды меня позвали туда провести срочную операцию. У их хирурга как раз и открылось кровотечение, нужно было экстренно спасать. Меня быстро провели в операционную, но я успел увидеть там многочисленные корпуса, лабораторию, виварии[5], склад с оборудованием. Кстати, в середине девяностых Ельцин издал указ о закрытии некоторых секретных объектов. Какими именно исследованиями занимались в том месте, сейчас уже никто не скажет. Оборудование потихоньку растащили, остались только заброшенные здания вблизи лагеря. Как-то я был там проездом и ради интереса заглянул. Теперь развалины выкупил какой-то сельский предприниматель. Устроил там что-то вроде лесопилки. Говорит, местные повыносили всё, включая мебель и сантехнику. Но судя по тому, что осталось, для проживающих там были созданы вполне комфортные условия.

– То есть там жили не психи?

– Думаю, нет.

– Хорошо, но вы говорили про маму… – я заметил, что профессор всё время отвлекается, не желая переходить к сути.

– После операции я посоветовал этому хирургу одно лекарство, у них его не оказалось. И я пообещал передать из своих запасов. Но в тот день в лагерь приехала проверка, и я отправил твою маму с водителем. Водитель довёз её до входа, а там она должна была зайти и вскрыть ампулу, отмерив нужную дозу. Лекарство было подотчётное, поэтому важно было отправить медика. Вернулась твоя мать только на следующий день.

– Почему?

– Тут начинаются странности. Водитель приехал один. Сказал, что от жары Татьяне стало плохо и местный врач рекомендовал ей отдохнуть. Конечно, я удивился, потому что она могла приехать и отдыхать тут, но в тот день было столько суеты. Накануне из лагеря пропали двое детей, поэтому и была проверка… Я решил, что твоя мать переволновалась. Мы, медики, конечно, не отвечали за детей так, как вожатые…

– Тех детей нашли?

– Нет, к сожалению. И на следующий год лагерь закрыли. Потом, году в восьмидесятом, всё забылось, лагерь отремонтировали и сделали там базу отдыха.

– Мы остановились на том, что мама вернулась на следующий день. И что? Что она сказала?

– Повторила слова водителя. Сказала, что у неё был спазм сосудов, закружилась голова. Ей выделили там палату, где она отоспалась после того, как её прокапали. Вроде всё было нормально, но она показалась мне какой-то странной. Поникшей. Я пытался расспросить, не обидел ли её кто, но она упорно твердила, что всё в порядке. Как главврач, я оставался в лагере до самого закрытия, а практиканты уехали сразу после смены. И вот спустя годы она пришла работать в новую больницу, уже будучи замужем за твоим отцом. Мы были рады встретиться, но никогда больше не вспоминали о том случае. В конце концов, все живы и здоровы, у неё родились сыновья, твой отец души не чаял в жене…

– Но вы что-то уловили тогда, в лагере?

– Возможно, там произошло что-то такое, после чего она и попала в поле зрение людей, курирующих какую-то программу.

– Пусть так, но прошло много лет, её никто не трогал. Почему именно тогда?

– Это могут быть только домыслы старого дурака. Но за пару лет до аварии на твою маму поступил запрос из органов, которые лучше не называть. Просили её личное дело, характеристику и так далее. Я в те годы был заместителем главврача и случайно узнал об этом. Когда спросил – понял, что главврач сам не в курсе. В то время к власти уже пришли демократы, потихоньку кромсающие страну. Им не было дела до экспериментов прошлого, целью которых было сохранить и защитить самую великую страну в мире.

Профессор задумчиво замолчал, устремив взгляд в пустоту.

– Разве что… Кто-то из этих хапуг и рвачей узнал, что эксперименты можно монетизировать. Например, продать Западу и их спецслужбам. Вот тогда-то они точно могли пошевелиться и попытаться найти людей, участвовавших в секретных опытах.

Профессор встал, и я поднялся вслед за ним. Мне показалось, разговор утомил его: он тяжело дышал, на лбу проступили капельки пота.

– Давайте я вас провожу.

– Не стоит, это будет слишком подозрительно.

– Вы думаете…

– Ты хочешь спросить, нет ли у меня паранойи? Думаешь, старик спятил и несёт околесицу?

– Нет. Есть признаки того, что вы правы…

– Можно я не буду спрашивать, какие именно? Пойми правильно: я уже пожил, но у меня есть дети и внуки. Да, я всерьёз считаю, что если за какую-то тайну могли убить тогда, могут убить и сейчас. Если кому-то покажется, что мы знаем слишком много… Знаем или подозреваем – тут не важно. Пойду первым. А ты посиди. Потом заберёшь телефон и можешь идти домой.