Уютно устроившись в легендарном джаз-клубе Half Note на Гудзон-стрит на Манхэттене, Уильям Ротлейн, двадцатилетний начинающий актер из консервативной семьи бруклинских евреев, потягивал рождественский коктейль в компании Нико, высокой, больше ста восьмидесяти сантиметров, белокурой суперзвезды нового фильма Энди Уорхола «Девушки из Челси», когда в клуб заскочил Сальвадор Дали, представился, перебросился с ними парой слов и побежал дальше. Ротлейн был сногсшибательно красив, и это подтверждается воспоминаниями поэта Джона Джорно о знакомстве с Гала и Сальвадором за красным вином и диетической колой в баре King Cole десятого января 1964 года. Ротлейна тогда с ними не было, но через несколько месяцев Джорно встретил Уилла вместе с Гала, был сражен наповал и отметил, что «неотразимый, ладный брюнет Ротлейн привлекал равно мужчин и женщин, и сам он не стал исключением»[366].

Поход в бар организовала бывшая ассистентка Сальвадора, Изабель Дюфрен (известная под псевдонимом Ультрафиолет), чтобы Уорхол и Джорно уговорили Дали прийти на премьеру только что снятого документального фильма «Спи», где Энди пять часов показывал, как Джон спит. От знакомства выиграли все. После невиннейшего флирта Гала, которую Джорно назвал «подлинной аристократкой художественного мира», «очаровательной, изящной, настоящей княгиней», «очень уверенной в себе, как любая знаменитость», заявила, что находит «чудесным» фильм о человеке, проспавшем пять часов двадцать одну минуту. Когда она пообещала Джорно, что они с Сальвадором будут двадцать четвертого января на премьере[367], и подарила Уорхолу головной убор вождя индейского племени сиу, Энди пришел в полный восторг и навсегда сделался поклонником Гала[368]. Джорно закончил эту историю успеха тем, что Дали, которого он назвал «великим художником 1920-х, 1930-х и 1940-х годов», и Уорхол (который много лет подражал торговым талантам Дали) скоро стали близкими друзьями и единомышленниками в маркетинге. И тот, и другой знали, как сделать «очень много денег на искусстве, чтобы вести роскошный образ жизни»[369].

Шестнадцатого марта Ротлейн отметил свой день рождения, а через пару дней он и Рут Клигман, единственная выжившая в автокатастрофе 1956 года, где погиб ее бойфренд Джексон Поллок, стояли у кинотеатра Apollo на Западной Сорок седьмой улице в очереди за билетами на фильм «Две ночи с Клеопатрой» с Софи Лорен в главной роли, а Дали с Гала как раз выходили из театра. Сальвадор тут же узнал Ротлейна и предложил встретиться снова. Ему хотелось обсудить с ним новый замысел. Гала записала телефон Уилла, через несколько дней позвонила и пригласила на воскресный обед в «Русскую чайную». Уилл пришел заранее и взял в баре Bloody Mary. Когда он увидел, что Дали входят с Софи Лорен и Питером Устиновым, то чуть было не свалился с табурета. С того самого момента он безраздельно подпал под их обаяние.

Оказалось, что Гала и Сальвадор хотят снять фильм о молодости художника – и, по их мнению, черные волосы и резкие, мужественные черты лица Уилла делают его самым подходящим кандидатом на роль. Естественно, у молодого актера от такой перспективы закружилась голова.

Зима продолжалась, Сальвадор закатывал «чайные приемы» в ресторанах сети Trader Vic's для своих именитых подруг, таких как Ультрафиолет и Миа Фэрроу[370], или спешил с одного гламурного вечера на другой. Гала там не появлялась. Она предпочитала камерные встречи и потихоньку начала проводить все больше времени наедине с Уиллом. Они часто ходили в лучшие рестораны Манхэттена, она совала ему под столом деньги, чтобы по счету расплачивался он, оба узнавали друг друга все больше и чувствовали взаимную симпатию. Гала страстно интересовало все передовое и новое, особенно связанное с миром искусства. Она очень радовалась знакомству с соседом Уильяма по квартире, художником Уинном Чемберленом, а Уиллу нравилось ходить с ней по мастерским. Он видел, с каким вниманием она рассматривала то, что ей показывали, и ценил ее умные, острые вопросы.

Двадцать второго марта на площади Колумба, 2, с большой помпой открылась Галерея современного искусства. The New York Times рассказала об этом в статье под заголовком «Роскошный, как дворец. Наследник сети A&P Хантингтон Хартфорд открывает новый музей», а лауреат Пулитцеровской премии, архитектурный критик Ада Луиза Хакстейбл назвала творение Эдварда Даррелла Стоуна «венецианским дворцом-леденцом на палочке»[371]. Гала, в образе Мадонны на хоругви каравеллы Колумба на картине «Открытие Америки…», стала настоящей звездой вечера. В день открытия музея ее увидели четыре тысячи двести семьдесят семь посетителей[372].

Ротлейна на открытии не было, но его фотопортрет работы Филиппа Халсмана экспонировался в одном из залов. Когда супруги Дали улетели на вернисаж «Ретроспектива сюрреалистов» в парижской галерее Шарпантье, намеченный на пятнадцатое апреля, Гала с Уильямом постоянно перезванивались и переписывались.

В Париже Дали, как всегда, жили в номере 108 дворца-отеля Le Meurice, где до самой смерти от сердечного приступа в 1941 году жил испанский король-изгнанник Альфонсо XIII, руководя оттуда своим правительством. Убранство номера было выдержано в золотистых и кремовых тонах, как было принято в XVIII веке, стены обиты красной парчой, а сиденье унитаза в любимой ванной комнате Сальвадора покрыто позолоченной кожей. В номере было три спальни и две гостиные с французскими окнами, откуда открывался вид на сад Тюильри, Лувр и Эйфелеву башню с Собором Парижской Богоматери вдалеке.

Королевскую обстановку создавала и свита Дали, составленная из самых разных людей. В номере можно было застать сразу несколько съемочных групп французского телевидения; блондинистых – всех оттенков – двадцатилетних красоток, – то ли моделей, то ли ассистенток сценаристов; Карлтона Лейка, который работал над книгой о Дали. Захаживал туда и Александр Руч, скульптор, с которым Дали создавал работу на замену другой, скорее всего копию, под названием «Посвящение Иммануилу Канту»[373]. Этот очень неоднозначный объект был выставлен в галерее Шарпантье, и на открытии выставки сюрреалистов его увидели больше пяти тысяч человек.

Новое «Посвящение…» стало своеобразным ответом саморазрушающемуся быку Дюшана. Только что законченную статую Руч расколотил вдребезги под крики журналистов, которые не сразу поняли, что происходит, приняли его за вандала и потом все переврали в своих репортажах.

Гала по мере сил сторонилась этой суеты и трудилась за закрытыми дверями, организуя их предстоящее лето в Испании. Из номера она выходила крайне редко и ненадолго, разве что перекинуться парой слов со своей давней приятельницей, художницей Леонор Фини, забегавшей повидаться, или проследить, чтобы муж вовремя пообедал. Как только Сальвадор убегал на очередную встречу, она безжалостно выпроваживала из номера репортеров. «Вот вам и пресса, – горько пожаловалась она Лейку, который приглядывал за ней, – любезничаешь, любезничаешь с ней, а она видите, что себе позволяет»[374].

Верная своей натуре, Гала отказала испанскому журналу Garbo, который писал о звездах уровня Джейн Фонды и Бриджит Бардо и хотел поместить интервью с ней в сентябрьском номере. Редактору она заявила: «В моих правилах никогда ничего не рассказывать прессе, – и загадочно добавила: – Я хочу войти в историю легендой»[375]. Дали это вполне устраивало. В «Дневнике одного гения», выпущенного в том же году издательством La Table Ronde, он на первой же странице назвал Гала гением и заявил, что она «уникальная мифологическая женщина нашего времени»[376].

Кино– и телекамеры в изобилии окружали их в августе, когда Уильям Ротлейн приехал в Порт-Льигат, чтобы вместе с Гала позировать для картины с юмористическим названием «Апофеоз доллара», которую Дали создавал специально для будущего музея в Фигерасе. Художник, как всегда, наполнил ее своими вымыслами и навязчивыми идеями; есть там и портрет Марселя Дюшана в костюме Людовика XIV, и фрагмент картины Ватто «Лютнист», и сам Сальвадор за работой над портретом Гала, и Уильям в образе Гермеса, покровителя воров.

Двадцать восьмого августа на виллу нагрянули очередные телевизионщики, чтобы снять очередной документальный фильм. Сальвадор, в черном парике с буклями, потребовал сделать «Семейный портрет» с Гала и Уильямом, представив того как «копию двадцатилетнего себя». Уильям должен был играть молодого Дали в фильме Висконти с рабочим названием «Последний из сюрреалистов».

Пару дней спустя Уилл, живший через дорогу от Дали в гостинице Portlligat, неосмотрительно выпил воды из-под крана и угодил в больницу с отравлением. Несколько недель кряду Гала каждый день ездила в Фигерас, навещала его, часами просиживала у кровати, забавляла рассказами из детства, проведенного в России. Перед выпиской Ротлейна навестил и сам Дали и совершенно покорил тем, что назвал Адилом: эту анаграмму придумал для Дали Гарсия Лорка во времена их теснейшей дружбы.

В пьянящие дни бабьего лета Уилл и Гала наслаждались волшебными утренними часами, исследуя бухты и заливы Коста-Брава на одной из ее желтых лодок, возвращались после полудня, садились за обед из свежайших морепродуктов, приготовленный поваром Дали Артуро, и запивали его розовым шампанским. Часто к ним приезжали гости. Аристотель Онассис останавливался неподалеку с греческой кинодивой Мелиной Меркури – в тот момент она вместе с Джеймсом Мейсоном снималась в Кадакесе в фильме Хуана Бардема «Механическое пианино». Меркури и Мейсон стали завсегдатаями дома Дали. Иногда они всей компанией выбирались в окрестные ресторанчики.

Вечера Гала проводила с Дали, но делала все возможное и невозможное, чтобы Ротлейн чувствовал свою значимость. Сексуальное напряжение между ними становилось совсем уж сильным, когда Уильям на балконе гостиничного номера завтракал с очередной подругой, которую приводил накануне вечером. Гала все прекрасно видела со своей террасы, и ей это совсем не нравилось.

В октябре Рикардо, шофер Дали, отвез Гала и Уилла в Рим, где супруги Альбаретто организовали им встречи с элитой итальянского кино: Витторио де Сика, Микеланджело Антониони, Федерико Феллини. Они не спеша продвигались по югу Франции, по дороге позвонили Пикассо, но тот лежал в постели с простудой. Они остановились в Монако, сняли соседние номера в легендарном Hôtel de Paris и провели вечер за игрой в баккара и «железную дорогу». Гала смотрела на Уилла с таким нескрываемым вожделением, что, как вспоминал сам Ротлейн, он немного поколебался и решил – будь что будет. В ту ночь Гала и Уильям стали любовниками[377].

Из Монако они через Тоскану въехали в этрусский горный городок Вольтерра, где встретились с Лукино Висконти, и в его компании лакомились диким кабаном, смаковали красное вино, смеялись, сплетничали. Но Висконти был плотно занят съемками фильма «Сандра» с Жаном Сорелем и Клаудией Кардинале в главных ролях и не смог выкроить времени для кинопроб Уилла.

На две ночи они остановились у Альбаретто в Турине, после чего наконец добрались до Рима, где Феллини выбирал актеров для «Джульетты и ду́хов». Несколько часов Ротлейн яростно малевал на холсте на камеру, и наконец Феллини предложил ему роль в своем новом фильме. «В моих фильмах каждый – звезда», – заявил он обезумевшему от радости актеру.

Гала же надеялась, что Ротлейна позовет Висконти, с которым у Дали сложились отличные творческие отношения, поэтому колебалась. «Будет что-нибудь получше, Уилл. Будет что-нибудь получше», – твердила она своему протеже, а он и представить себе не мог ничего лучше роли в новом фильме самого Феллини.

Ротлейн был очень привязан к Гала и не хотел портить отношений с супругами Дали. Он отказался от роли – негодуя и сожалея. Для него все связалось в гордиев узел смешанных чувств.

Развязка наступила быстро. Однажды вечером, слегка перебрав за ужином в пятизвездочном ресторане, Уилл прямо на улице поцеловал Гала. Эта выходка не ускользнула от вездесущих журналистов, охочих до скандалов в мире хорошо одетых и потенциально знаменитых людей. Папарацци обезумели.

Сальвадор, который теперь называл себя Божественным, в тот момент был в Мадриде, где его награждали крестом ордена Святой Изабеллы за выдающиеся заслуги перед Испанией и относились к нему как к полубогу, полугерою, или, как выразилась любовница Пикассо, художница Франсуаза Жило, «стоявшему по правую руку от Бога и Папы»[378]. Увидев в местной газете злополучные снимки, он потребовал, чтобы Гала немедленно вернулась домой.

Супругам Альбаретто пришлось выкупить все неопубликованные фотографии, чтобы замять скандал; Уильяма они отправили первым классом в Нью-Йорк, где его настигли взволнованные письма Гала и поразительное послание Сальвадора, похожее на телеграмму – «LOWE YOU STOP»[379][380] – слова повторялись тринадцать раз, а первую букву подписи – «D» – венчала небольшая корона.

В декабре троица кое-как примирилась в отеле St. Regis, и еще в апреле 1965 года Дали надеялся снять фильм с Уиллом[381]. Но тут Ротлейн влюбился в ровесницу – красавицу-кинозвезду Арабеллу Арбенс, дочь свергнутого президента Гватемалы Хакобо Арбенса. Для себя Уильям решил, что роман с интереснейшей женщиной, открывшей ему мир, о котором он мог только мечтать, окончен.

Через несколько лет, когда Арабеллы уже не было на свете[382], Уилл оказался проездом в Париже. Он решил остановиться в Le Meurice, потому что была весна, а Дали, сыгравшие когда-то огромную роль в его жизни, скорее всего, были там. Он позвонил из лобби в их номер, трубку взяла Гала. Она холодно произнесла: «Я вас помню. Вы из тех, кто любит выпить. Без приглашения к нам нельзя. А если вы хоть чем-нибудь обеспокоите или расстроите Дали, я лично вытолкаю вас взашей»[383].

Покончив с Ротлейном, Гала с головой погрузилась в дела предприятия Дали. После семидесяти ее стал раздражать слишком напряженный ритм расписанной по часам жизни. «Нам просто необходимо больше свободного времени, – жаловалась она Карлтону Лейку шестнадцатого мая на открытии Майского салона[384]. – Дали работает как проклятый, не поднимая головы. Я не могу больше этого видеть… Еще немного, и я взорвусь. Я становлюсь дельцом. С тем же успехом я могла бы работать на Уолл-стрит».

На его шутливое предложение, что ей нужно купить очки в роговой оправе, она огрызнулась: «Я ничего не покупаю, ни очков, ни туфель – и даже к парикмахеру не могу записаться: у меня совершенно нет времени. Мне придется сильно сократить круг общения, потому что у Дали дел по горло. Ему нужно получать больше и отдавать меньше, делать то, что он хочет, для продажи или нет – но исключительно по собственному желанию»[385].

Увы, замедлить эту гонку было невозможно. Гала позировала для фотомонтажа из собственных изображений и изображений Дали и Пикассо для обложки Paris-Presse, где анонсировалось открытие Салона. После она посетила модный показ в вестибюле Le Meurice, организованный Питером Муром по случаю выхода первой коллекции купальных костюмов, разработанных Дали для Джека Уинтера, производителя одежды из Милуоки. Там она с негодованием увидела, как этот холеный ирландец, с ручным оцелотом, висевшим у него на плече, пролил воду на голову Сальвадора. Гала сопровождала мужа на «дневную дискотеку» La Locomotive на бульвар Клиши, 82, где Питер договорился, что Дали и Энди Уорхол будут церемониймейстерами на выступлении английской рок-группы The Zombies. (Последний хит группы, «Ее здесь нет» [She's not there], еще недавно возглавлял международные чарты.) Собираясь на лето в Кадакес, она брезгливо наблюдала за тем, как Мур, который позже содрал пять тысяч долларов (примерно сорок восемь тысяч долларов в современных ценах) с The Beatles за сорную травинку, якобы волос с головы Дали[386], пробует продать бесценные усы ее мужа промышленному дизайнеру Раймонду Лоуи[387].

В августе Гала, к своей радости, вернулась в Италию, в этот раз гостьей Кастренсе Чивелло. В юности Чивелло был протеже Филиппо Маринетти, одного из крупнейших итальянских поэтов и автора «Манифеста футуризма», но в 1965 году вплотную увлекся великолепной архитектурой своей родной Багерии, густонаселенного порта в Тирренском море в восьми милях северо-восточнее Палермо. Он попросил Сальвадора сделать набросок для обложки своей книги о легендарной вилле Палагония, или, как ее еще называют, вилле монстров.

Высокий, статный, кудрявый, темноглазый Кастренсе был хоть и старше Ротлейна, но все-таки лет на двадцать, а то и больше, моложе Гала. Ее совершенно покорили изобретательные, нестандартные сплетения слов в его неофутуристической поэзии[388] и глубокая, неподдельная любовь к родному месту. А у виллы Палагония шарм определенно был. Здание в стиле барокко, возведенное в 1749 году Франческо Фернандо иль Гравина, десятым князем де Палагония, славилось похожей на лабиринт наружной винтовой лестницей и скульптурами чудищ с человеческими лицами, расставленными в ее садах и украшавших внешние стены. Этими милягами восхищались такие пытливые путешественники, как Генри Суинберн, Александр Дюма и Андре Бретон. Для Гала поездка на Сицилию стала желанным отдыхом.

Всего через месяц она уехала в Цюрих проверить свои банковские счета. Примерно в то же время в Париже Аманда Лир[389][390], роскошная блондинка в крошечной мини-юбке и тяжелых армейских ботинках, под руку с Брайаном Джонсоном из The Rolling Stones с большой помпой заявилась в Castel – знаменитый и очень модный ночной клуб на улице Принцессы. Их пригласили за столик к Дали.

Аманда была наслышана о творчестве художника, ее интриговал его культовый статус. Свингующее поколение называло его «психоделичным», по выражению Аманды, «одним из нас». Брайан восторженно повторял: «Он псих, как есть псих!» И хотя маэстро довольно быстро удалился, он успел пригласить Аманду на следующий день пообедать с ним в известнейшем мишленовском ресторане Lasserre, неподалеку от Елисейских полей[391].

Знакомство с Сальвадором прошло легко, а вот с Гала Аманда сходилась гораздо труднее. В своих воспоминаниях, посвященных «Гала, любящей жене», Лир подробно рассказала о первой, очень волнительной встрече с мадам Дали. Она состоялась в Le Meurice, и, по описанию Лир «сухощавая, с узкими плечами и широкими бедрами», Гала появилась на ней в стильном красном брючном костюме и колье из цветного стекла. Волосы у нее были сколоты черным бархатным бантом – его в 1948 году, когда супруги Дали вернулись из Америки, Гала подарила Коко Шанель. Когда Сальвадор представил их друг другу, Гала весьма формально пожала Аманде руку, произнесла по-французски «Привет, милочка» с раскатистым «р», насквозь просверлила ее «своими маленькими блестящими глазками», и Аманда подумала, что от мадам Дали ничего не укроется.

Гала отказалась идти в «модную дешевку» Lasserre, и они втроем отправились в соседний Pavillon Ledoyen, еще один мишленовский ресторан, в изысканном неоклассическом особняке на Елисейских полях, где Гала заказала себе пустой бульон, потому что все остальное было слишком дорого, и привлекала к себе внимание Сальвадора беспрестанным кашлем и бесконечными жалобами. Ей то было душно, то дуло. «Кадиллак» требовал ремонта. Услуги шоферу становились все дороже. Она звонила в Кадакес. Отопление не работало. Ужин превратился в монолог Гала, демонстративно не замечавшей Аманды, и та чувствовала себя невидимкой. На следующий день Дали сообщил, что его жена нашла Аманду самовлюбленной, а уж она-то знала толк в людях, никогда не ошибалась. Она сказала, что вы «без конца смотрелись в зеркало»[392], – добавил он ошарашенной новой протеже.

Семнадцатого декабря Аманда участвовала в модном показе в Лондоне, а Гала с Сальвадором открывали предпросмотр выставки трех сотен его работ «Сальвадор Дали 1910–1965»[393] в Галерее современного искусства Хантингтона Хартфорда в Нью-Йорке, на площади Колумба. Статья Джона Канадея о выставке, занявшая половину полосы The New York Times, называлась «Постнатальная ретроспектива Дали», а иллюстрацией к ней стала фотография картины «Распятие, или Гиперкубическое тело» (1954). Канадей критиковал подборку представленных картин, но высоко оценил «безупречное мастерство» их автора и предсказал, что выставка будет очень популярной и «чтобы побывать на ней, придется постоять в очереди». Он подчеркнул, что ранние работы Дали из личной коллекции Гала помещены в отдельном зале, а это служит доказательством его бесспорных, многогранных и «эклектичных» способностей.

Светская благотворительная вечеринка накануне открытия проводилась в пользу организации «Письмо за границу», которая подыскивала друзей по переписке для американских военных, служивших за границей. За Гала, которую сфотографировали для светской колонки The New York Times рядом с ее портретом работы Дали, хвостом ходили Питер Мур со своим «грозно рычащим оцелотом» и тысячи любителей искусства, в том числе супруги Морзе, миссис Вандербильт, миссис Дейл и наследник производителя химтоваров Ламмот Дюпон III[394].

Двадцать третьего февраля, всего через два месяца после вечеринки на площади Колумба, Гала с Сальвадором приняли участие в сборном концерте «Супержелатиновое плавление, или Хеппенинг с дурацкой замазкой», организованном Нью-Йоркским филармоническим оркестром в Линкольн-центре.

О предстоящем событии Дали, одетый в комбинезон из золотой парчи, объявил из смотрового люка на среднем Манхэттене. «Под Манхэттеном делается много такого, что дает городу жизнь», – поглаживая Бабу, оцелота Питера Мура, сообщил Дали репортерам, звукооператорам и фотографам, которые получили приглашение спуститься на сорок футов[395] под землю в примитивной вагонетке, к месту строительства нового канализационного коллектора. «Настоящее представление – когда никто не представляет, что творится», – скаламбурил художник[396].

Больше трех тысяч зрителей оперного театра смотрели, как Гала и Сальвадор изображают Тристана и Изольду на морском берегу в стране кельтов. В окружении танцоров из колледжа Сары Лоуренс, движениями изображавших волнение моря, влюбленные обменялись прощальным страстным поцелуем, а потом Дали поднялся на большой пластиковый шар, и «волны» унесли его за кулисы. На следующее утро репортер The New York Times Грейс Глюк в своей статье назвала танцоров «атлетичными» и довольно сухо отозвалась о представлении. Аншлаговое «Супержелатиновое плавление» она едко окрестила «смесью Metro-Goldwyn-Mayer и богемных штампов»[397].

Завершая книгу «В поисках Дали», Карлтон Лейк процитировал Сальвадора: «Моя живопись – наименее важное во мне». В этом вроде бы неуместном высказывании есть доля истины. Перформанс давно уже не был нов для Дали. Можно даже утверждать, что Дали изобрел его как вид искусства. Но, увы, к середине 1960-х годов великий художник стал, по выражению Лейка, «верховным жрецом шоуменства как крайней формы изящного искусства»[398]. Гала, конечно же, приложила к этому руку, но Мур зашел уже слишком далеко. Она от всей души презирала Капитана за то, что тот подталкивал ее мужа преступить опасную грань между излишеством и гением, тогда как Гала помогала Сальвадору идти прямо по ней, никуда не отклоняясь. Она опасалась, как бы муж не сделался пародией на самого себя.

Только в июле, когда в Порт-Льигате Гала работала над фильмом Жана-Кристофа Эверти «Мягкий автопортрет Сальвадора Дали», в котором ее жизнь показана через работы мужа, она снова встретилась с Амандой. Дело было за ужином на вилле. Приглашение послал Сальвадор, и меню Гала, как всегда, было выше всяких похвал: чоризо, лобстер под шоколадным соусом, превосходное местное розовое шампанское. Сладкое и пряное сочетались так великолепно, что Аманда не замечала, как летит время. «Мой маленький Дали, – ехидно произнесла Гала, когда Аманда накладывала себе третью порцию, – ты только посмотри, сколько она ест! Нужно будет в следующий раз спрятать от нее съестное, а то нам ничего не останется!» Аманда парировала, что оценила ее кухню и взяла добавку из вежливости, и тут Гала взорвалась: «Из вежливости? Да ничего подобного! Вы приходите к нам в таких коротких юбках, что мне видны ваши трусы. Сколько вы здесь пробудете?» Аманда ответила, что не знает. «Как это не знаете? – вскинулась Гала. – А я должна знать, чтобы наметить свои планы. Скоро праздник Успения Богородицы, а в начале сентября я должна уехать на несколько дней. Дали я оставлю вам! Можете являться в своих мини-юбках. Но есть советую поменьше. Иначе вас разнесет, как носорога, который висит у меня в столовой».

«Ты ей нравишься, – шепнул Дали Аманде, когда после ужина они сидели в патио под звездами и слушали запись «Тристана и Изольды». – Если б не нравилась, она бы мне об этом сказала».