Последнее сохраненное Гала письмо Поля помечено двадцать первым февраля 1948 года. Он еще горевал по Нуш и чувствовал себя совсем одиноким. У него так сильно дрожали руки, что дописывать страницу пришлось Сесиль. Письмо начинается словами: «Дорогая Галочка! Сегодня ночью ты мне приснилась. Мы были в деревне…» – а заканчивается: «Меня пригласили побыть в Алжире, но думаю, что не смогу опять оставить дом… Нуш нет. Милая моя! Как я хочу тебя увидеть!»
Восемнадцатого ноября 1952 года в девять часов утра Поль Элюар скончался от сердечного приступа в своей скромной квартире на улице Гравель, 52, в юго-восточном пригороде Парижа, недалеко от зоологического сада. Ему было пятьдесят шесть лет.
Через десять дней на пышной церемонии Поля провожали в последний путь Луи Арагон, Анри Картье-Брессон, Рене Шар, Жан Кокто, Ив Монтан, Пабло Пикассо, Симона Синьоре, дочь Поля Сесиль и Доминик Лемор, успевшая побыть его женой меньше года[328].
Элюара хоронили товарищи по компартии, но многотысячная толпа собралась без всякого объявления и проводила гроб на кладбище Пер-Лашез, где захоронены Мольер и Марсель Пруст. Поэт Робер Сабатье вспоминал: «В тот день скорбел весь мир»[329].
Гала терпеть не могла прощальных церемоний и не пришла на похороны, хотя этот уход стал для нее серьезной потерей. Поль был ее первой любовью, первым и, как она вспоминала, лучшим любовником. Он был еще и ее семьей. Они развелись почти двадцать лет назад, но со времен ее бурного, амбициозного отрочества в «Клаваделе» Поль оставался ее верным союзником, поклонником и поддержкой даже в самые трудные времена. Ему одному из немногих она могла доверять и изливать душу – Сальвадор настолько зависел от нее, что только с Полем она могла быть вполне откровенной. А теперь закрывалась целая страница ее жизни.
Гала не была на Пер-Лашез, зато каждый приезд в Париж встречалась с Сесиль и ее детьми, своими внуками, которых безудержно баловала. Ее внучка, Клэр Сарти, вспоминает, как субтильная, шикарная и очень строгая Гала по воскресеньям водила их на долгие обеды в старинный русский ресторан «Молочный поросенок», где заказывала кулебяку с лососем, грибами и лимонным соком «размером почти со стол». После трапезы она строго следила, чтобы все недоеденное им собрали с собой. Подарки были тоже всегда великолепными: красивые платья из универмага Best на далеком Манхэттене, костюмы для братьев Клэр, красивые книги и пухлые конверты с наличными для Сесиль[330].
С войны прошло семь лет. Европа мало-помалу начала процветать. Мир признал Сальвадора великим художником, и бурная деловая жизнь Гала потекла спокойнее, в ней появилось место путешествиям и интересным проектам. В ноябре 1953 года супруги снова приехали в Италию, посетили сначала Турин, а оттуда на машине добрались до Рима – Гала хотела посмотреть, как печатаются сто две акварельные иллюстрации Сальвадора к «Божественной комедии» Данте, рассказе о странствии души из Ада в Рай. Дали честно признавался, что никогда не брал Данте в руки, поэтому Гала, которая и задумала этот проект, сама подобрала подходящие отрывки. Книгу выпускал Государственный полиграфический институт и монетный двор Италии. Попутно Гала помогала мужу готовить выставку в роскошном палаццо Паллавичини-Роспильози, где когда-то жил племянник папы Карла V, покровитель искусств кардинал Сципионе Боргезе. В 1611 году Сципионе поручил Джованни Вазанцио и Карло Мадерно построить дворец и разбить сад на холме Квиринал в центре Рима, с дивным видом на фонтан Треви. Гала договорилась, чтобы работы Сальвадора разместили рядом с картинами Боттичелли, Карраччи, Ван Дейка, Рубенса и Гверчино, знаменитого своей трактовкой образа святого Себастьяна (около 1930 года).
Блестящая, первая в Италии выставка работ Дали разных лет открылась четырнадцатого мая следующего года во внутреннем дворе палаццо своеобразным перформансом автора, изобразившим собственную смерть и возрождение внутри бумажного метафизического куба, откуда, точно по волшебству, он вылупился, как цыпленок из яйца. Сальвадор произнес краткую прочувствованную речь и назвал Гала вдохновительницей выставки, на которой была показана одна из самых необычных его работ, «Королевское сердце».
В «Мистическом манифесте сюрреализма» Дали вспоминал, что это был подарок для Гала – ей захотелось «рубиновое сердце, и чтобы оно билось»[331]. И на самом деле, это полое, увенчанное короной сердце из золота 750-й пробы размером 25,4 × 12,5 см, с диадемой, усыпанной жемчугом, бриллиантами, сапфирами, изумрудами и аметистами. В центре, за прямоугольной сеткой из небольших кабошонов натуральных рубинов, был спрятан механизм с мотором, который и приводил сердце в действие[332]. «Без Гала я перестану быть Дали», – сказал Сальвадор в интервью каталонскому журналу Del Arco[333].
Росла известность супругов и внутри страны. Их повсюду сопровождала пресса, окружали коллекционеры, преследовали преклонявшиеся перед Дали хиппи, разбивавшие на берегу палатки, чтобы быть ближе к своему кумиру, на них глазели толпы зевак-туристов. Гала захотелось чего-нибудь совсем уединенного, исключительно для себя. Супруги приобрели, отремонтировали и начали доводить до ума большую парусную лодку, которую Сальвадор назвал «Скотный двор Гала»; ее поставили в гавани Кадакеса. Он установил на нее старинные архитектурные элементы, украсил резными дверями и барочными каминными досками. «Скотный двор» остался неоконченным, но часто использовался для вечеринок и перформансов[334].
В 1955 году Сальвадор, который начинал с картин чуть ли не микроскопического размера, вплотную подошел к работе с огромными полотнами. Для их разметки потребовался помощник. Гала, как обычно, принялась за поиски и вышла на Изидоро Беа, сорокапятилетнего театрального художника из Лериды[335], учившегося живописи и сценографии в Барселоне. На севере Испании Беа знали как надежного, сдержанного и весьма уважаемого автора театральных декораций с хорошим чувством перспективы. Гала позвала его поработать над большим, девять на пять футов[336], полотном на сюжет Тайной вечери. Так началось тридцатилетнее сотрудничество, и Беа, которого часто привлекали к работе над спектаклями, каждый раз находил время помочь Дали в работе. С самого начала договорились, что Изидоро, которому отвели отдельный дом на участке, будет работать так же рьяно, как и Сальвадор. Для себя ему оставалось только воскресенье.
В июне «Тайную вечерю» купил американский коллекционер Честер Дейл, приехавший в Кадакес с женой, живописцем и художественным критиком Мод Мюррей. В марте следующего года он подарил свой шедевр Национальной галерее искусства в Вашингтоне.
Как раз тогда Александр Корда, английский режиссер таких шедевров, как «Леди Гамильтон» (1941) с Вивьен Ли и «Заплачь, любимая страна» (1951) с Сиднеем Пуатье, продюсировал экранизацию шекспировского «Ричарда III», где режиссером был Лоуренс Оливье и он же играл горбатого короля. Корда с Оливье решили, что портрет актера в роли кровожадного Ричарда, созданный Дали, как нельзя лучше прорекламирует будущий фильм, и в своей работе Сальвадор остроумно соединил два его облика: в жизни и на экране.
У Гала был открыт банковский счет в Риме, и она попросила выплатить в лирах гонорар в размере десяти тысяч фунтов стерлингов (в сегодняшних ценах около полмиллиона долларов), чтобы воспользоваться выгодным обменным курсом и избежать лишних вопросов на таможне. Корда отправил Сальвадора на встречу со «своим человеком в Италии», Питером Муром, отставным армейским капитаном.
Красивый, любивший порисоваться ирландец Мур был, если можно так сказать, гением словесной мимикрии. По-английски он говорил как настоящий аристократ, а во французском был сведущ настолько, что его нередко принимали за парижанина. В войну он служил в контрразведке, где так выдвинулся, что иногда лично докладывал Уинстону Черчиллю, и премьер отметил его, присвоил звание капитана и дал рекомендательное письмо в кинокомпанию Александра Корды London Films.
Сальвадор отправился знакомиться с Муром и забрать причитавшиеся ему деньги. Капитан, которого он застал за обедом с Орсоном Уэллсом, пообещал художнику устроить еще одну приватную встречу с Пием XII, чтобы Дали мог попросить благословения обвенчаться с Гала. Художник был очень благодарен за эту услугу. На него произвели впечатление и военное прошлое ирландца, и его связи в верхах, и его красноречие. После смерти Александра Корды в 1956 году супруги не порвали связь с Муром, и скоро он начал играть значительную роль в их жизни.
В том же году Гала и Сальвадор завязали еще одно важное знакомство. На благотворительном балу «никербокеров» (потомков голландских переселенцев), который на Манхэттене устраивала жена успешнейшего предпринимателя Корнелиуса Вандербильта Уитни[337], Дали представился Марии Фернанде Калашников, идеального сложения блондинке в безупречно подогнанном по фигуре красном платье, которую нельзя было не заметить на паркете бального зала. Ее отцом был Хосе Мария Карретеро, писавший в 1920-е годы под псевдонимом «Дерзкий» (El Caballero Audaz) эротические романы, которыми тогда зачитывался Дали. Нанита (уменьшительное от имени Фернанда) родилась в Мадриде, была женой ювелира Михаила Калашникова, работавшего в американской ювелирной компании Гарри Уинстона, и матерью трех дочерей-красавиц. Сама она трудилась у знаменитой шляпницы Лилли Даше, а та по примеру Элизабет Арден в конце 1940-х годов расширила свой бизнес: начала производить одежду, косметику и открыла сеть салонов красоты.
На лице Наниты выделялся внушительный нос, этим она очень напоминала французского Короля-солнце, и Дали восторженно называл ее «Людовик XIV». Когда она приезжала в Испанию, он всегда приглашал ее в Порт-Льигат. Нанита вошла в самый близкий круг Дали. В последние годы жизни только ей, «Людовику XIV», разрешал он стричь ему волосы.
Поток гостей в Порт-Льигат стал непрерывным, и в марте Harper's Bazaar поместил у себя статью о вилле с фотографиями Брассая, открыв ее списком нескольких именитых гостей Гала: Сержа Лифаря, Филиппа де Ротшильда, матадора Луиса Мигеля Домингина, греческого олигарха Ставорса Ниархоса (он прибыл по морю на своей яхте «Креолка» длиной двести футов[338]). В следующем году, тоже на собственной яхте, Гала и Сальвадора навестили Уолт Дисней с женой Лилиан[339].
Только после этого Harper's Bazaar с восторгом описал «великолепную спальню», рассыпал похвалы канделябрам, придуманным Дали, которые стояли на зеркальном столике XVI века под фризом в виде морской звезды, и особо упомянул «забавные безделицы», расставленные на полках в гостиной[340].
Через два месяца богатые супруги из Турина, Джузеппе и Мария Альбаретто, отдыхая на Коста-Брава, в получасе езды от Порт-Льигата, познакомились и подружились с художественным критиком Рафаэлем Сантосом Торроэльей и его женой Марией, одними из ближайших друзей Дали. Однажды Сантос пригласил новых друзей заглянуть в гости в знаменитый дом у моря, они радостно согласились. Не прошло и часа, как Гала убедила их купить картину. Восьмилетняя дочь Альбаретто, Кристина, совершенно очаровала супругов Дали, и вся троица получила приглашение прийти на следующий день. За полгода у туринцев собралась внушительная коллекция. У барселонской художественной галереи Салá Гаспар они купили ранние работы Сальвадора: натюрморт 1926 года «Приглашение к мечте» и портрет его сестры, Аны Марии, написанный в 1925 году (галерее их когда-то продала сама Ана Мария). Но чаще всего покупали прямо у Гала, и она каждый раз сама назначала цену. «Когда мы познакомились, – вспоминала Мария Альбаретто, – у Дали не было агента, который занимался бы рекламой и продажей его работ. Он был более известен в Штатах, чем в Европе. Мы всегда радовались встрече с ним. В Европе, как у покупателей, у нас не было серьезных конкурентов, а назначенные им цены на картины были умеренными»[341][342]. Верными поклонниками Дали оставалась и семья Морзе: не успела галерея Карстерса в декабре показать у себя самый новый из портретов Гала, «Святая Елена в Порт-Льигате», как они тут же его купили.
Прошло двадцать четыре года с тех пор, как в Париже Гала и Дали зарегистрировали свои отношения, и больше шести лет со дня смерти Элюара. Новый папа, Иоанн XXIII, дал им благословение на венчание. С точки зрения церкви (и испанского правосудия) Гала и Сальвадор наконец-то поженились по-настоящему.
Утром восьмого августа 1958 года в своем темно-синем лимузине Гала привезла Сальвадора и трех церковных служителей к перевалу недалеко от Жироны, на вершине которого приютилось Святилище Ангелов. Здесь, в сводчатой, совершенно белой, ничем не украшенной часовне прошла скромная церемония под любящим взглядом Мадонны – единственной скульптуры, занявшей всю алтарную стену. Венчание провел Франциск Вила-и-Торрент, приходской священник городка Форнельс-де-ла-Сельва. Не было ни гостей, ни репортеров, ни фотографов.
На следующий день давний друг семьи, Мелитон Казальс, сделал официальные свадебные фотографии на борту «Скотного двора» Гала. Сальвадор, в нарядном костюме жемчужного цвета и в темном галстуке, выглядит вполне респектабельно и серьезно, а Гала, чуть не наполовину скрытая огромным букетом белых цветов, застенчиво улыбается, точно школьница на первом свидании. На третий день там же, на борту яхты, супруги отпраздновали бракосочетание в компании близких друзей, Марселя Дюшана и его жены-американки, художницы Алексины (Тини) Саттлер. «Я и здесь не как все, – гордо заявил Леонарду Лайонзу Сальвадор, который называл брак «стимулятором воображения». – Народ кругом разводится, а Дали женится»[343]. В мае Гала и Сальвадор съездили в Рим лично поблагодарить Иоанна XXIII и получить его благословение.
Декабрьскую выставку в галерее Карстерса Дали посвятил Гала, которую назвал «своей Сикстинской Мадонной». Она была изображена на главной картине выставки, полотне «Космическая Мадонна», и она же в образе Девы Марии в полный рост представлена на хоругви на переднем плане «Открытия Америки Христофором Колумбом» (1958), полотне размером тридцать на девять футов[344], заказанном Рейнольдсом и Элеонорой Морзе[345].
Гала была в восторге от новой работы мужа и от собственного изображения. Творческое развитие Дали она уподобила «огромному ветвистому дереву»[346] и искренне восхищалась произведенным фурором, когда в ноябре 1960 года Марсель Дюшан показал «Сикстинскую Мадонну» («Ухо с Мадонной») в манхэттенской галерее д'Арси на выставке, где был куратором[347]. Андре Бретона, больше двадцати лет назад лично изгнавшего Дали из рядов сюрреалистов, так возмутил демарш Дюшана, что он опубликовал манифест «Таких УШЕЙ нам не надо!», а на обложку поместил репродукцию фрагмента «Ляпис-лазурного корпускулярного Вознесения» Дали, где к лицу Гала пририсованы точно такие же усы, которыми когда-то Дюшан снабдил Мону Лизу. Это изображение подписано дюшановской аббревиатурой L.H.O.O.Q (Elle a chaud au cul), в более-менее литературном переводе – «горячая штучка».