Пока Сальвадор вел сражение с ближайшими родственниками, Гала и строитель Эмилио Пюиньяу, которого она знала с 1948 года, бились над тем, чтобы сделать дом в Порт-Льигате жилым. В 1950 году их усилия увенчались огромным успехом.
Нынешний дом-музей в Порт-Льигате – необычное, но ничуть не вычурное белоснежное здание прямо на городской набережной, словно собранное из нескольких рыбачьих домов, соединенных винтовыми лестницами и узкими переходами. Он стал туристической достопримечательностью – и так популярен, что на экскурсии нужно записываться заранее.
Дом – одновременно и очень открытый, и очень личный, сочетание увлекательного лабиринта и уютной норы хоббита, – манит разглядеть его поближе и распахнут своим окрестностям. Бесчисленные окна, разные по высоте, форме и размеру, радуют глаз видами волшебно красивого побережья.
В комнатах, заставленных сувенирами и личными памятными вещицами, везде и во всем виден вкус Гала. Двухметровое чучело полярного медведя, украшенное гирляндами винных бокалов на длинных серебряных цепях, держит в лапе фонарь, приветствуя входящих в дом, а в гостиной диван-губы, обитый ситцем в зеленую и белую полоску, так и призывает отдохнуть. Три чучела белых лебедей на книжных шкафах расправляют крылья, будто вот-вот взлетят. Допотопный водолазный скафандр, в котором Дали читал свою знаменитую лекцию в Лондоне, небрежно прислонен к стене его мастерской и смотрит прямо на море. Коллаж из фотографий, сделанный Гала, – здесь и Эдвард Джеймс, и супруги Дали, и Уолт Дисней; Сальвадор на крыльце дома в Кадакесе с отцом, который рядом с сыном кажется совсем коротышкой; Сальвадор на обложках журналов Time, Mundo Hispánico и Town & Country; репродукция «Мадонны Порт-Льигата» – вместо обоев украшает стены гардеробной и скрывает дверь на ее личную половину, в овальную комнату.
Эта комната, предназначенная для уединенного отдыха, появилась в 1961 году. Гала разместила здесь свое знаменитое собрание икон, а по диванам, расставленным вдоль закругленных стен, разбросала множество разноцветных подушек, очевидно, привезенных из поездок.
Самое просторное помещение в доме – двухуровневая спальня. Зона отдыха с книжными полками, креслом и уютным камином, придуманным Дали, соединяется маленькой лестницей с верхним уровнем, где две раздельные кровати с литыми изголовьями и под синим балдахином стоят возле огромного – от пола до потолка – окна.
Развлечения проводились на свежем воздухе. Многолюдные вечеринки устраивали под кипарисами у длинного бассейна в форме фаллоса, который Сальвадор, обожающий эпатировать всех и вся, построил в конце 1960-х годов, чтобы удивить и повеселить гостей. Бассейн охраняет чучело льва с грозным оскалом, рядом установлен огромный мангал. Когда собирались узким кругом, шли в патио, где росла лаванда и откуда открывался бескрайний вид на Средиземное море. На ночлег уходили в гостиницу неподалеку. Никто из гостей никогда не получал приглашения переночевать.
Заброшенные оливковые рощи на выжженных солнцем холмах за домом Гала превратила в сад, и при ее неусыпной заботе он стал напоминать холмы из греческих мифов, где вьются плетистые розы и растут анемоны, маргаритки, люпины. Дорожка из белого камня, «Млечный путь», как называла ее Гала, спускалась к маленькой, уединенной бухте, где супруги любили купаться нагишом.
Летом того года Гала работала наравне с Сальвадором, если не прочесывала Жирону в поисках антиквариата или не бороздила море в своей маленькой желтой прогулочной лодке. Дали в ту пору работал над вторым вариантом «Мадонны Порт-Льигата», монументальным полотном размером 6 × 5,5 м.
Святое Причастие, проглядывающее в окне в груди Младенца Христа, образует центр этой картины и организует всю композицию, становясь визуальным аналогом приобщения Святых Тайн. Гала воплощает собой поклонение, потому что к этому времени стала самой почитаемой богиней в личной иконографии Сальвадора. В работе она появляется дважды: в образе Мадонны и – на заднем плане – как ангел-хранитель с крыльями в виде каракатиц, символизируя дух перемен. Как и в предыдущей «Мадонне», вся композиция находится в состоянии полного покоя. Сальвадор объяснял это так: «Современная физика все чаще открывает нам, что дематериализация присуща всей природе, и потому материального тела Мадонны не существует и на месте туловища вы видите дарохранительницу, "наполненную Небом". Все, что парит в пространстве, символизирует духовность, а значит, еще и воплощает наши представления об атомарной системе, то есть выступает сегодняшним олицетворением Божественной гравитации»[316].
Зимой Гала с Сальвадором вернулись в Нью-Йорк и выставили картину, над которой работали пять месяцев, в нью-йоркской галерее Карстерса на Пятьдесят седьмой улице, 11, где она привлекла огромное внимание прессы. Газета New York Herald Tribune посвятила ей целых две статьи. Автор второй не преминул заметить, что первую версию «Мадонны» видел и одобрил папа Пий XII[317].
Накануне Рождества Гала организовала на Манхэттене показ в галерее ювелирного дома Алемани и Эртмана в Верхнем Ист-Сайде. Демонстрация всех ювелирных украшений, созданных Сальвадором, началась в один день с обзорной выставкой почти трех сотен работ Фаберже в соседней галерее Хаммера, известной специалистами по творчеству великого ювелира. Обе экспозиции были отмечены журналом Art News, который упомянул изящество «фантастических» коллекций, чья виртуозность «может соперничать с украшениями мастеров Возрождения»[318]. Гала, в белом шелковом платье от Диора из коллекции от-кутюр 1949–1950-х годов, расшитом гроздьями черного винограда и подсолнухами, украшенном жемчужинами и серебряными блестками, устроила пышное открытие, на котором их фотографировал Марвин Конер, автор снимков знаменитостей для журналов Look и Life.
К 1950 году супруги Дали расстались с парижской квартирой, за которой во время войны присматривал Элюар, и установили подходящий для себя режим жизни. Осень и зиму они проводили в Нью-Йорке и Париже, где жили только в отелях St. Regis на Пятой авеню и Le Meurice на улице Риволи, с видом на Лувр и сад Тюильри. Весна и лето отдавались Порт-Льигату.
Именно в Порт-Льигат в июне приехал Кристиан Диор, с которым они дружили с 1930-х годов, когда он работал у Пьера Колле. Три года назад он дебютировал в Нью-Йорке, стал одним из самых именитых кутюрье мира, и все трое начали готовиться к «балу века» у Карлоса де Бестеги. Это было первое после войны светское событие такого масштаба, и состоялось оно третьего сентября в бальном зале (его еще называли Салоном празднеств) венецианского палаццо Лабиа, где сводчатые потолки украшали фрески работы Тьеполо с сюжетами о любви Марка Антония и Клеопатры.
Бестеги, баснословно богатый француз с баснословно богатым вкусом, приобрел палаццо в 1948 году, тщательно отреставрировал его и украсил дорогими тканями и антиквариатом. Его предки сделали состояние на серебряных рудниках в мексиканском штате Сакатекас, но сам он родился во Франции и учился в Англии. На родине своих предков Бестеги бывал всего дважды.
Карлос, разборчивый коллекционер с хорошим чутьем, числил обоих Дали и Диора в близких друзьях и одними из первых внес их в список из двух тысяч ста гостей, где чуть ли не половина фамилий относилась к «Готскому альманаху»[319]. Приглашения рассылались заблаговременно, в начале марта, чтобы все успели придумать себе наряды и подготовиться к балу со специально нанятым учителем танцев.
В начале 1950-х годов – не то что теперь – поездку в Венецию можно было назвать экспедицией. Бензин получали по талонам, по дорогам ползли не спеша. В день «бала века» его участникам проще всего было добраться из лагуны во дворец сначала по широкому каналу Каннареджо, а потом по Гранд-каналу, и по дороге они царственно махали руками, приветствуя радостные толпы по обоим берегам протоки.
Костюмы поражали разнообразием и великолепием.
Коллекционер Артуро Лопес-Уилшоу и его жена в императорских облачениях владык Поднебесной прибыли со свитой из китайского посольства, облаченной в подлинные китайские одежды. Кутюрье Жак Фат выбрал для себя костюм Короля-солнце, но тот оказался настолько тесен, что модельер не мог сесть и плыл в гондоле стоя. Красавица леди Диана Купер, жена бывшего английского посла во Франции Даффа Купера, пришла в костюме Клеопатры. Художница-сюрреалистка Леонор Фини оделась черным ангелом, а наследница империи Singer Дейзи Феллоуз – африканской царицей в желтом платье от Диора и любимом ожерелье «Тутти-Фрутти» от Cartier[320]. Здесь появились все, от Ага Хана до Орсона Уэллса и актрисы Джин Тирни, тогда находившейся на пике своей голливудской карьеры. По залу бродил Сесил Битон и делал снимки для журнала Vogue.
Костюмы Гала и Сальвадора, над которыми они все лето колдовали с Диором и его помощником Пьером Карденом, удивили всех. Под приветственные крики зевак небольшая компания в костюмах гигантов, под масками, в черных треуголках военного образца, в которой были еще знаменитый дизайнер дома Dior Виктор Гранпьер и редактор Harper's Bazaar Мари-Луиз Бускье, добралась до дворца пешком, по мостам и извилистым улочкам Города дожей. Все были наряжены совершенно одинаково: в длинные, ослепительно белые, узкие одеяния, украшенные по испанской традиции рядами небольших черных бантов. Костюм Диора был точно таким же, только в миниатюре. Он нарядился карликом[321].
Стоя на верхней площадке крутой мраморной лестницы, Карлос с царственной надменностью приветствовал гостей. На голове у него был завитый буклями пышный парик в стиле Людовика XIV, а на ногах – туфли на пятидюймовой[322] платформе, отчего он возвышался над всеми, кто находился в зале. Доминик Данн, вспоминая в 1990-е годы о Бестеги в журнале Vanity Fair, выразился так: «В тот самый главный в своей жизни вечер он сделал так, что сам видел всех, а все видели его»[323].
Философски рассуждая о празднестве, Time написал, что по крайней мере один гость «нашел время задуматься, что о расточительном богаче скоро могут позабыть. В конце вечера Ага Хан произнес: "Не думаю, что мы еще увидим хоть что-то подобное"»[324].
Пока Гала с Диором придумывали костюмы для венецианского маскарада, немецкий фотограф Рихард Санс снимал ее в рабочей обстановке. Некоторые из этих снимков «без лести» Дали использовал для «атомарного» изображения своей «самой мистической» жены в картине «Ляпис-лазурное корпускулярное вознесение», над которой тогда работал. Растянутое тело Гала похоже на солнечный луч, состоящий из множества атомов-корпускул, ее лицо обращено к небу, а сама она как бы парит над водами бухты Порт-Льигата.
Time истолковал работу просто: «Дали полагает, что в середине века людей больше всего занимают религиозный мистицизм и физика атомного ядра. Его картина объединяет и то и другое: католический догмат о телесном вознесении Девы Марии на небеса показан глазами человека, только что узнавшего о существовании ядерной физики»[325].
«Галатея со сферами», в которой лицо Гала составлено из атомных ядер, создана в тот же период и выражает ту же самую мысль, хотя и по-другому.
Всю осень Гала с Дали готовились к выставке в лондонской галерее Лефевра – и в декабре показали там вторую версию «Мадонны Порт-Льигата», «Ляпис-лазурное корпускулярное вознесение», «Галатею со сферами» и «Христос Святого Иоанна Креста», которую совсем недавно чуть меньше чем за миллион долларов приобрел музей Келвингроув в Глазго. «Христос…» представляет собой видения Святого Иоанна. Художник будто смотрит на Христа сверху, поэтому мы и видим только Его макушку. Огромный, парящий в пространстве крест словно подвешен над бухтой Порт-Льигата, где на приколе чуть покачивается маленькая желтая прогулочная лодка Гала в лучах закатного солнца.
Если Маттиас Грюневальд на Изенгеймском алтаре изобразил Христа искалеченным и израненным, то у Дали на «Святом Иоанне…» распятый величественно красив[326]. В рубрике «Письмо из Лондона» The New Yorker сообщал, что английская пресса без большого восторга оценила «классицизм» художника и даже обозвала его «викторианским», однако выставка привлекла множество благодарных зрителей[327].
В конце месяца в речи по поводу выхода в свет иллюстрированного испанского перевода своего «Мистического манифеста» Дали назвал Гала «волной и ядром своего мистицизма».