Гала и Поль перебрались из своей тесной, душной студии на третьем этаже родительского дома в малолюдный городок Сен-Бри-су-Форе, куда из столицы можно было добраться поездом минут за двадцать. Там Клеман Грендель снял сельский коттедж с плоской крышей, окнами от пола до потолка и крошечным садом, чтобы «дети» могли пожить самостоятельно. Когда Макс, самый почитаемый и в то же время самый неоднозначный художник Европы, согласился у них погостить, Элюары сочли себя счастливейшими из смертных.

Жан Полан, как и Поль, зачарованный талантом Эрнста, изготовил обаятельному немцу фальшивый паспорт на имя – звучавшее как прозвище – Жана Пари. Теперь Макс мог официально работать и не переживать, что его выдворят из страны как неблагонадежного иностранца. Сначала ему повезло: Эрнст попался на глаза киноагенту, когда знакомился с Парижем, гуляя по его улицам, и получил эпизодическую роль в фильме Анри Диамана-Берже «Три мушкетера» и в его продолжении «Двадцать лет спустя». Но потом он с треском вылетел со съемок, потому что отказался надевать неудобный костюм. Тогда Полан подыскал ему более надежный заработок – полировщика стразов на сувенирной фабрике, где за спасительную немногословность его прозвали Немым.

Гала оказалась гораздо ближе к женскому идеалу Эрнста, чем Луиза. Она держала слово, данное Полю перед свадьбой, и стала превосходной поварихой и хозяйкой. В отличие от Луизы, Гала (а она писала Тцара, что Макс будет «велик, как Пикассо») не сомневалась, что Эрнст – гений. Она сильно переживала из-за любовного треугольника, против которого не возражал ее муж, но была не из тех, кто делает все наполовину. К Эрнсту она привязалась, как и к Элюару. Через неделю после того, как Макс поселился у супругов, Арагон написал Бретону, что видел на Монпарнасе Поля и Макса с их женой. По утрам шофер Клемана вез «братьев» в одном из автомобилей Гренделей на станцию Сен-Бри. Там они садились в пригородный поезд и отправлялись в Париж, в контору отца Элюара, где их ждал целый день скучной работы.

Иногда ближе к вечеру подъезжала Гала, и троица отправлялась в Certà или Petit Grillon выпить Picon-citron вместе с приятелями из Littérature, которые продолжали неодобрительно коситься на женщину. Но чаще мужчины возвращались к трехлетней Сесиль, в уютный дом Гала, где Эрнсту прекрасно работалось под крылом жены своего лучшего друга и единственного покровителя.

Эрнст творил только по вечерам и в выходные, и все же первые месяцы жизни во Франции стали началом одного из его самых плодотворных периодов. Тогда он завершил и «Святую Цецилию» («Невидимое пианино»), название которой напоминает и о дочери Гала, и об одноименной работе Рафаэля, и еще одну картину с пятью хрустальными вазами с цветами, головки которых плавают в воде, а стебли тянутся в воздух.

Тогда же Эрнст создал «Встречу друзей», знаменитый коллективный портрет авторов круга Littérature, на котором провидчески изобразил единственную женщину, Гала, как отдельного, не принадлежащего к группе человека, ищущего чего-то нового. Гала стоит рядом с бюстом кумира Littérature Джорджо де Кирико, повернувшись к зрителю спиной, и указательным пальцем правой руки показывает куда-то в сторону. Сам Эрнст, рано поседевший и одетый во все зеленое, восседает на коленях у Достоевского, облаченного в коричневый костюм, а в центре полотна Элюар, тоже в коричневом костюме, прикрыв глаза, вдохновенно читает стихи. Он обращен лицом к Андре Бретону, который поднял руку, словно собирается произнести что-то важное. Крайний слева – новый участник движения, красивый прозаик Рене Кревель, он трогает клавиши воображаемого фортепиано, а на него покровительственно смотрит Жан Арп. Присутствуют на картине художник XVI столетия Рафаэль, предтеча Ренессанса, Супо, Бааргельд, Арагон, Жан Полан и загадочный поэт Робер Деснос. Бретон уже написал Дусе, что вот-вот заявит в Littérature о конце дадаизма. И на полотне Эрнста красноречиво отсутствуют и Пикабиа, и Тцара.

В декабре 1922 года картина была закончена, и, перед тем как в феврале следующего года ее показали в Гран-Пале на «Салоне независимых», Элюары отметили это событие. Состоялся большой праздничный вечер с разного рода оккультными увеселениями. Новые друзья Бретона – Робер Деснос и Рене Кревель, окончивший курсы гипноза, – проводили гипнотические сеансы, а Гала гадала на картах. Сам ужин, на котором гости сидели напротив собственных портретов и наслаждались отменной едой и превосходными винами, прошел с триумфальным успехом. Огорчительно было только то, что Элюар напился в стельку.

Месяцы, столь плодотворные для Макса Эрнста, оказались совершенно пустыми для Поля. К концу 1922 года поэт не занимался ничем, кроме сотрудничества с Эрнстом, который создавал похожие на диаграммы иллюстрации. Пиком творческих усилий обоих стала сатирическая хроника их необычного союза: это были по-детски легкомысленные сексуальные игры двух мужчин и женщины. Приведем пример: «Обнаженная женщина лежит на чем-то плоском, вроде стола, на сложенном вдвое одеяле. Покажите ей предмет, поместив его у нее над головой так, чтобы он был ей виден… Держать предмет нужно так, чтобы женщина не могла до него дотянуться. Отдайте его, только если хотите вознаградить ее за усилия».

Элюара больше не возбуждал вид жены в объятиях друга, он тосковал по пьянящей, но спокойной интимности, которая так радовала его в «Клаваделе». Полю очень хотелось вернуть свое положение рядом с Гала, но он был бессилен пресечь ее отношения с Эрнстом, притом что от дружбы с художником он еще никогда не зависел так сильно. Этот конфликт заставил Элюара жалеть о жизни, которую он вел. Он трогательно писал:

Не имея воли разрубить этот узел, Поль глушил тоску алкоголем, обходя в компании Арагона и Кревеля мюзик-холлы, бары и бордели Монмартра.

Вопреки очевидному, в депрессии Поля друзья винили Гала. Склонный к резонерству Бретон никогда не одобрял этого модного поветрия («Что творится в этих провинциях!» – наивно восклицал он) и считал, что Гала не следовало позволять себе ничего подобного. Арагон симпатизировал и сочувствовал Элюару, а Филипп Супо, который терпеть не мог Гала, утверждал, что она крутит роман с Максом специально, чтобы помучить мужа.

Но было и хорошее: в апреле Клеман продал парижскую квартиру и купил большое поместье в Монлиньоне, на опушке старинного леса Монморанси, растущего на холмах, откуда открывается вид на Париж. Для сына он приобрел трехэтажный летний дом на улице Эннок, 4, в городке Обонн, всего в трех милях от поместья и в одиннадцати – от Парижа.

Элюару новое жилье очень понравилось, а его стиль он назвал смесью эпохи Людовика XIV и современности[71]. Крыша была покрыта шифером, легкий, изящный фасад украшала гирлянда белых цветов лотоса. Кованые металлические ворота и высокая стена из белого кирпича надежно защищали дом и великолепный сад, где росли каштаны, секвойи и кусты разноцветных роз, высаженные по распоряжению Гала.

Кухня, кладовая, гостиная и столовая занимали первый этаж. Хозяйские спальная и ванная находились на втором этаже, а весь третий, который Жанна с Клеманом думали отдать в распоряжение Сесиль, Поль переделал в мастерскую: пробил в северной стене большие окна и поселил там своего лучшего друга Макса. Сказать, что старшие Грендели пришли в ярость, – ничего не сказать.

В феврале 1923 года британский археолог Гарольд Картер с большой помпой заявил на весь мир, что близ египетского города Луксор, в Долине царей, он обнаружил гробницу Тутанхамона. Запад, в том числе и Гала, сходил с ума от религиозных и светских сцен из жизни древних царств, которыми были расписаны стены погребальных камер гробницы.

В мае того же года Макс Эрнст под руководством своей любимой модели начал расписывать съемные панели нового дома в Обонне. Эти «иероглифы» XX века воплощали ее фантазии о «рае на земле» и своеобразно, от первого лица рассказывали о жизни знаменитого союза.

Такое искусство было на любителя. Сесиль исполнилось всего четыре года, и хотя во взрослом возрасте она вспоминала, что в Обонне чаще всего слышала от матери: «Пойди поиграй в саду», ненавистные росписи первого этажа пугали ее до ужаса. Три стилизованных изображения обнаженной, сияющей, золотистой Гала с приветливо протянутыми навстречу входящим руками, где она изображена в движении. Она то парит в воздухе, то кружится в танце с каким-то андрогином – возможно, Полем. Одна из росписей – словно сатира на хозяйку, которая изысканным жестом извлекает из себя внутренности (для чего ей приходится вывернуться наизнанку) и при этом мило улыбается накрашенными пунцовой помадой губами.

Угловая дверь с изображенным на ней Максом с тонкими, длиннопалыми «чародейскими» руками, открывалась на лестницу цвета кобальта, которая вела на второй этаж. Там господствовал глубокий синий – цвет духовности, женственности, снов и интимности. Стены хозяйской спальни покрывали пейзажи в стиле Анри Руссо, с гигантскими артишоками на длиннющих стеблях. Гигантская синяя бабочка, символ преображения, украшала дверь в ванную. Напротив камина, в центре этого диковинного интерьера, стояла широкая кушетка, обитая ярко-красным бархатом, где, если верить Гала, которая любила изображать себя «плохой девочкой», она и проводила ночи с Элюаром и Эрнстом[72]. Правда, не каждую. Сесиль вспоминала, как любимый отец неделями не вставал с красной кушетки – болел, – но находил в себе силы обнимать свою маленькую дочурку и подолгу рассказывать ей сказки.

Стены ванной комнаты, о которых Сесиль говорила, что они были веселого сине-зеленого цвета, украшали изображения редких морских ракушек и диковинных рыб, чтобы, лежа в ванной на ножках, поставленной у окна, человек мог вообразить себя в волшебном подводном мире. Комнатку Сесиль Макс декорировал фризами в египетском стиле, изобразив выдуманные им самим подвижные игры.

Между панелями Гала устроила превосходную библиотеку, составив ее из первых изданий, работ их друзей: Пикассо, Дерена и Брака – и резных деревянных кукол, изображавших духов-качинá из Аризоны, которых Элюар покупал у европейских торговцев. Качина нравились Гала настолько, что Элюар, желая угодить жене, назвал виллу «Кукольный дом».

Младшая сестра Гала, Лидия, гостила тогда в Обонне[73] и позже вспоминала частые вечеринки и спиритические сеансы, прославившиеся в художественных кругах Парижа тем, что разговоры постепенно уходили в совсем уж немыслимые психологические дебри:

Бретон. За руку тебя держит Эрнст. Ты знаешь его?

Деснос. Кого?

Бретон. Эрнста.

Бретон. Он еще долго проживет?

Деснос. Пятьдесят один год. (Ответ оказался провидческим, потому что Эрнст, которому тогда было тридцать четыре года, прожил еще полвека и умер, когда ему исполнилось восемьдесят пять.)

Бретон. Что он будет делать?

Деснос. Играть с сумасшедшими.

Бретон. Ему нравится с этими сумасшедшими?

Деснос. Спроси женщину в синем.

Бретон. Какую женщину в синем?

Деснос. Ту.

Бретон. Какую ту?

Деснос. Башню? Да[74].

Никого не удивляло, что столоверчение заканчивалось буйной вакханалией. Однажды, когда все основательно упились, Деснос гонялся за Элюаром по саду с большим кухонным ножом. Из-за этого «Кукольный дом» снискал у соседей такую дурную славу, что еще долго после его продажи в 1936 году в округе ходили слухи о творившихся там оргиях.

Свой след в творчестве оставила и любовь. Работая над панелями, Эрнст успел создать эротический шедевр «Прекрасная садовница» – великолепный портрет обнаженной Гала с названием как у известной картины Рафаэля. Как и на настенных росписях, сияющую красоту Гала сопровождает тень: позади нее вращается в танце эфемерный андрогин, увешанный плодами земными – фруктами и овощами. Большая белая голубка, прикрывающая лоно Гала, символизирует Святого Духа и делает женщину схожей с гермафродитом. Сложная композиция подчеркивает парадоксальное сочетание исключительной женственности Гала и ее неженского ума. В то время именно она была главной любовью всей жизни Макса.

«Прекрасная садовница» стала очень популярной. Барк, Грис, Кокто и Арагон расхваливали ее на все лады. А Жак Дусе хотел купить ее для своей коллекции, но его ревнивая жена запретила вешать соблазнительное изображение обнаженной Гала у себя в доме.

Настало Рождество, Поль прекратил хождения по борделям и кабакам и отправился с женой на длинные выходные в Рим. Он собирался посмотреть новое искусство на Биеннале и попозировать с Гала для Джорджо де Кирико, который тогда был на пике популярности и представил на выставку одиннадцать картин. Но поездка не оправдала надежд. Гала тут же принялась помогать де Кирико в работе над картиной, и он, совершенно очарованный, объявил ее «самой интересной и умной среди всех знакомых ему женщин»[75]. Увы, Элюара де Кирико презирал настолько, что однажды назвал его «феерическим идиотом»[76], и отношения распались едва ли не со скандалом. К концу поездки стало ясно, что казавшаяся нерушимой связь между Гала и Полем дала глубокую трещину и за пять дней восстановить ее невозможно. Поль был раздавлен.