Они прошли по узкой, но оживленной улочке, по обе стороны которой тянулись ряды работавших допоздна заведений – некоторые выглядели довольно привлекательно, однако Рин решительно шагала вперед, ведя за собой Александра. Даже сквозь уличный шум было отчетливо слышно щелканье ее каблуков по тротуарной плитке. Александр сдержал вздох и подумал, что разумнее всего, по-видимому, положиться на ход событий – не мог же он просто оставить ее в одиночестве. Сидя в баре Moonlight, Рин вдруг заявила, что в виски положили слишком мало льда и вообще ее воротит от этого заведения, так что она собирается пойти в другой бар, куда время от времени заходит после рабочих смен. По крайней мере, там не подают теплый виски и посетители не такие шумные.

– Я буду рад составить вам компанию, – отозвался Александр, хотя она не сказала ничего такого, что можно было бы принять за приглашение.

Женщина внимательно на него посмотрела, но, вопреки его ожиданиям, не отпустила в ответ никакой колкости.

– Здесь не очень далеко, быстрым шагом минут десять, не больше.

На выходе она сама накинула на себя черный тренчкот, всем своим видом показывая, что не позволит Александру и подумать о том, чтобы проявить галантность. Он молча оделся, и они вместе вышли на улицу. К ночи похолодало, и с неба опять сыпал мелкий не то дождь, не то снег.

Рин свернула с шумной улицы в незаметный проулок, зажатый между глухими стенами домов. Звуки ночного города мгновенно стали тише, как будто кто-то повернул регулятор громкости. На прислоненном к стене деревянном ящике умывалась бездомная кошка. Услышав их приближение, она навострила уши, повернула голову и, прекратив свое занятие, вся подобралась, приготовившись к бегству. Однако, увидев Рин, кошка передумала убегать и устремила на женщину внимательный немигающий взгляд, совершенно не замечая Александра. Когда они проходили мимо ящика, кошка медленно поворачивала голову, не переставая смотреть на женщину. На ее вздыбленной шерсти поблескивали капельки воды от растаявших снежинок, а глаза светились в темноте зловещим голубоватым светом.

– Этот район считается не очень спокойным, – внезапно проговорила Рин, не замедляя шага.

– Не очень спокойным?

– Конечно, это не Кабуки-тё на Синдзюку и не Юракутё в Тиёда, где у полицейских во время дежурства нет свободной минуты и стаканчик кофе из автомата выпить, но здесь тоже всякое происходит, о чем потом в газетах пишут.

– Вот как…

– Я слышала, в паре кварталов отсюда был случай: мужчина отрезал голову своей жене.

Александр настолько оторопел, что не нашелся с ответом. С чего это сотрудница станции вдруг интересовалась подобными вещами? Впрочем, самоубийства, когда люди бросаются под поезд с платформы, не такая уж редкость, так что работники станции должны быть готовы к любым непредвиденным ситуациям.

– Он расчленил тело и потихоньку вывез его на окраины, действуя очень умело и хладнокровно, – продолжала Рин. – Его преступление так бы никогда и не раскрыли, если бы он не оставил голову.

– Голову?

– Да, он хранил ее в холодильнике, но со временем голова все равно начала портиться и издавать неприятный запах. Этот мужчина несколько месяцев назад лишился работы и стал задерживать оплату квартиры. Когда управляющий дома пришел к нему, чтобы уведомить о просроченной оплате, он почувствовал странный запах и вызвал полицию.

– Но, Осогами-сан…

– Что?

– Почему этот мужчина хранил голову своей жены в холодильнике, если он так предусмотрительно избавился от тела?

Она пожала плечами:

– Тебе известно выражение «куби-кири»?[428]

– Вы имеете в виду увольнение с работы?

– Верно, в Японии «увольнение с работы» в просторечии называют «обезглавливанием». Хотя, честно говоря, слово «кайсёку» разве что в официальных документах встретишь. Для нас, японцев, «обезглавливание» кажется гораздо более подходящим. Человек, лишившийся работы, оказывается в затруднительном положении. Этот мужчина утверждал, что жена совсем не поддерживала его, – наоборот, постоянно попрекала и изводила придирками. Из-за этого он впал в депрессию и потерял место. Поэтому он и отрезал ей голову. А хранил он ее для того, чтобы каждый день видеть свидетельство своей справедливой мести.

– Ничего себе…

– Люди, совершающие преступления под действием эмоций, всегда так или иначе себя выдают.

– Но убийца-демон из Итабаси совершает свои преступления не под действием эмоций, верно?

Они уже почти вышли из проулка, но Рин резко остановилась и повернулась к Александру, сверля его немигающим взглядом.

– С чего это ты вдруг про него вспомнил?

– Да так, просто… про него же все сейчас говорят. Можно сказать, он настоящая знаменитость. Но при этом его не могут найти – в отличие от того безработного, о котором знал только управляющий его кондоминиума.

– Да, пожалуй… – Она прикрыла глаза в знак согласия. – Для убийцы-демона из Итабаси эмоции не имеют никакого значения. У него совершенно другие мотивы.

– Так, значит, вы тоже об этом думали?

– О чем это ты?

– Сегодня я говорил с одним полицейским…

– Ты говорил с полицейским?

– Да. Он сказал, что у этого человека могут быть мотивы, которые находятся за пределами нашего понимания.

– Вот оно что.

Ему показалось, что в выражении лица его спутницы промелькнула заинтересованность.

– Так ты приехал в Японию из-за него?

– Из-за… него?

– Из-за убийцы-демона из Итабаси?

Рин стояла неподвижно, но Александр непроизвольно сделал небольшой шаг назад. Колючий ночной холод проникал под пальто, и он чувствовал, как у него начинают замерзать пальцы правой руки, сжимавшие ручку портфеля для бумаг. Хотелось бы побыстрее оказаться в теплом помещении и заказать себе какой-нибудь согревающий коктейль.

– Я ведь угадала?

Ему вдруг вспомнилось, как призрачная птица, сидевшая в ветвях криптомерии, спрашивала его: «Тебе не страшно, гайдзин? Уходи отсюда… тебе здесь не место». В угловатой фигуре и отрывистых движениях Рин действительно было что-то птичье.

– У меня есть на это свои причины, Осогами-сан.

– Думаешь, без тебя японская полиция не справится?

– Я думаю, что мне известно кое-что, чего не знает японская полиция.

– Вот как. И что же это, например?

– Я… – начал было Александр и тут же смущенно осекся: – По правде сказать, я и сам пока до конца не понимаю. Но я просто чувствую, что я должен быть здесь.

– Как это ты не понимаешь? Ты ведь говоришь о какой-то информации, неизвестной полиции?

– Но я говорю вам правду. Мне просто кажется, что я должен был сюда приехать. Что это была… моя судьба.

Она слегка усмехнулась и покачала головой.

– Знаешь, однажды моей бабушке явился во сне Великий царь Эмма[429] и велел ей забирать детей и уезжать из Токио в деревню, где находился дом ее родителей. Она не посмела ослушаться и спешно покинула город, взяв с собой только самое необходимое. Спустя несколько дней ее дом в Токио сгорел дотла в огненном шторме, который начался после того, как американцы сбросили на город несколько тонн зажигательных бомб и напалма. Когда она рассказывала об этом и доходила до слов Великого царя Эммы, то не могла удержаться от улыбки, потому что он сказал ей: «У нас так много мертвецов, что мои работники не справляются. Я буду благодарен, если вы послушаетесь моего совета». Думаю, что в те годы Великому царю Эмме и восемнадцати его военачальникам пришлось лично посетить множество людей, но лишь немногие из них доверились услышанному во сне.

– Но ведь именно они поступили правильно, разве не так?

Рин неопределенно хмыкнула, отвернулась и зашагала вперед, махнув ему рукой, чтобы он следовал за ней. Шум улицы усилился, как только они вышли из проулка, и перед глазами вновь замелькали разноцветные вывески всевозможных заведений. Александр почувствовал, как уже второй раз за этот вечер его охватывает чувство подавленности. Его новая знакомая была права: полиция работает с фактами, ее не интересует неподтвержденная информация – да и что, собственно, он может им сообщить? Что ему кажется, будто он знаком с неким барменом, который, возможно, просто любит рассказывать посетителям тоси дэнсэцу, чтобы они почаще заглядывали в его бар и заказывали его фирменные коктейли? И что дальше? В Японии сотни, если не тысячи разговорчивых барменов. Все это было чем-то эфемерным, подобным утренней дымке над горой Фудзи. Мгновение – и она уже рассеялась, и нельзя с уверенностью сказать, что ты действительно ее видел.

– Эй, красавчик! Да-да, именно ты!

Александр вздрогнул, услышав обращение на ломаном английском. У дверей одного из заведений стояла девушка европейской внешности и, призывно улыбаясь, манила его пальцем. Над входом была вывеска с надписью золотыми буквами в прихотливых завитушках: Golden Rose, «Золотая роза». По-видимому, здесь в основном работали иностранки. На девушку падал голубоватый отсвет от неоновой вывески, отражавшийся от ее короткой черной юбки и наброшенной на плечи куртки из лаковой ткани.

– Ты, кажется, совсем замерз. Хочешь, я тебя согрею?

Рин обернулась и тоже посмотрела на девушку. Та вульгарно рассмеялась:

– А эта училка что, твоя подружка? Брось ее, с такой постной физиономией в постели от нее не будет никакого толка!

Александр хотел пропустить ее слова мимо ушей и не останавливаться, но Рин вдруг подошла ближе.

– Ты думаешь, я не понимаю твоих слов? – Рин произнесла это на японском, но девица, похоже, по-японски тоже понимала достаточно. Она растерянно моргнула и бросила взгляд на Александра, словно ища у него защиты. В ответ он только виновато развел руками.

– Я не хотела тебя обидеть. Я думала, он один. – Девица будто бы и впрямь смутилась.

Александра вдруг как холодной водой окатило – он заметил, что то, что он принял за отсвет вывески заведения или какой-нибудь находившейся поблизости витрины, точно им не являлось. По крайней мере, на стоявших рядом людях и на дверях за спиной девушки ничего подобного не было. Свечение исходило от нее самой, и он готов был поклясться, что тонкие нити света, похожие на усики пара над кофейной чашкой, тянулись от нее к Рин. Словно живые, они скользили по складкам ее тренчкота, и казалось, что это голубоватое свечение теплее окружавшего его февральского воздуха.

– Ты меня не обидела. – Спокойно проговорила Рин. Ее голос звучал неожиданно мягко, как будто она разговаривала с ребенком. – Очень жаль, что тебе приходится заниматься подобной работой. Я тебе сочувствую.

– Вообще-то, я приехала в Японию изучать право, но из-за подработки не смогла вовремя сдать экзамен, и меня отчислили со второго курса. Мама до сих пор думает, что я учусь в Тодае. – Девица начала было говорить с вызовом, но затем понуро опустила голову.

– Почему ты ей не скажешь?

– А ты бы на моем месте сказала?

Рин вскинула руку, и Александр отчетливо увидел, что нити свечения последовали за ее тонкой кистью, похожей на птичью лапу.

– В Японии говорят: «Дитя не знает глубины материнского сердца»[430]. Ты слышала такое выражение?

Девица отрицательно покачала головой.

– Тебе следовало бы получше изучить традиции страны, в которую ты приехала жить. Еще говорят, что человек, встреченный случайно, может оказаться посланником кáми. Так что я бы на твоем месте сегодня же позвонила маме. Она будет рада твоему звонку.

– Ты правда так думаешь?

– Да, я так думаю.

Александр зажмурился и потер глаза. Когда он их открыл, никакого свечения уже видно не было, – должно быть, ему просто померещилось от усталости и нервного напряжения, и он принял отсветы на глянцевой одежде девушки за что-то необычное.

– Ты когда-нибудь пользовался услугами подобных женщин? – поинтересовалась Рин, когда они отошли на достаточное расстояние.

– Нет, ни разу, – соврал Александр.

– Ясно. Большинство их клиентов – обычные люди, но иногда с этими девушками происходят несчастья. Можно сказать, у них довольно опасная работа. Особенно у иностранок, находящихся в Японии на полулегальном положении.

Александр замедлил шаг.

– Ты чего это? Мы уже почти пришли.

– Я бы… Осогами-сан, простите, но я должен вернуться.

– Что, решил все-таки попробовать снять в Японии проститутку?

– Возможно… мне просто кажется… что именно этой девушке угрожает опасность.

– С чего это ты взял? Или опять знаешь что-то, чего сам не понимаешь?

– Я не… не то чтобы…

– Ты дурак. Бака гайдзин[431].

Рин улыбалась, слегка склонив набок голову:

– У нее уже другой клиент. Возможно, сегодня ей удастся заинтересовать еще двух-трех мужчин.

– Осогами-сан, – Александр старался, чтобы его голос звучал твердо, но из-за того, что он и правда продрог до костей, получалось не очень, – почему вы сказали, что она должна позвонить своей маме?

Это было что-то не то, он должен был спросить ее о чем-то другом, но не знал, как это правильно сформулировать. Тот человек, которого он встретил два года назад на рыбацком острове Химакадзима, каким-то непостижимым образом предвидел несчастья, которые должны были случиться с человеком. Два года назад, когда его самолет Japan Airlines набирал высоту, Александр, глядя вниз на быстро отдалявшиеся рисовые поля, кварталы и развязки автострад Токио, испытывал странную тоску – как будто он случайно стал свидетелем чего-то необычного, приобщился к некой тайне, но так и не смог понять, в чем, собственно, эта тайна заключается. Уверенный, что он больше не вернется в Японию, все это время он неосознанно мечтал об этом – поэтому так легко все бросил и прилетел в Нарита первым же возможным рейсом.

– Так почему вы ей это посоветовали, Осогами-сан?

– Разве это не было очевидным?

– Нет.

– Вот как…

– Вы же что-то почувствовали? Что с этой девушкой в скором времени случится что-то плохое? Возможно, что она даже умрет. Я ведь угадал?

Рин в ответ равнодушно пожала плечами. По-видимому, это был ее обычный способ показать, что она не хочет продолжать разговор.

– Возможно.

– Но вас это нисколько не трогает?

Она молчала, продолжая смотреть на него пристальным немигающим взглядом, в котором отражались огни ночной улицы.

«У нее точно нет парня».

– Дело совсем не в этом. Но если ты хочешь вернуться к той девушке, я тебя не задерживаю.

Александр отрицательно покачал головой. Рин была как будто разочарована тем, что он так быстро сдался, и зашагала дальше по улице. Не имея иного выбора, Александр поплелся за ней.

Пройдя буквально мимо пары стоявших в ряд зданий, они оказались перед дверями бара под названием『ザ・アウルズ・バー』,[432] – по всей видимости, это была искаженная до неузнаваемости запись катаканой слов The Owl's Bar – «Бар Совы». Александр утвердился в своей догадке, рассмотрев сделанную в виде герба-мона эмблему, изображенную на подвешенном над входом бумажном фонаре акатётин: стилизованную черную сову, сидящую на ветке криптомерии. На стене рядом с входом было вывешено обширное меню коктейлей.

– Ну вот мы и пришли. Я же говорила, здесь недалеко. – Рин первой взялась за раздвижную дверь– сёдзи.

– Осогами-сан, я вспомнил, что мне нужно сделать один важный звонок. Я присоединюсь к вам буквально через несколько минут.

– В такое позднее время?

– Я… извините, но это очень важно.

– Я думала, ты замерз. – Она, по своему обыкновению, пожала плечами, словно все это совершенно ее не интересовало. – Что ж, звони сколько тебе вздумается. Я пойду внутрь.

– Я совсем ненадолго…

Но она, уже не слушая его, с шумом отодвинула сёдзи и, шагнув в желтоватый полумрак помещения, наполненный клубами сигаретного дыма, с силой закрыла их за собой – так, что у сёдзи задребезжали деревянные перегородки.

Александр открыл портфель для бумаг, где лежали аккуратно сложенные утренние газеты, и нашел во внутреннем кармане визитную карточку Такэдзи Ватанабэ.

«Что я делаю?..»

Он запрокинул голову и сделал глубокий вдох. Узкая полоска неба, видневшаяся между крышами зданий, казалась далекой и очень холодной. Звезд видно не было – то ли из-за того, что бóльшую часть неба затянуло облаками, то ли из-за ярких отсветов многочисленных рекламных вывесок и подвешенных над дверями заведений и вдоль всей улицы японских фонариков, слегка раскачивавшихся на ветру. Срывавшиеся с карнизов крыш капли глухо стукали по полотняным навесам. Откуда-то доносилась песня «Ночь в Икэбукуро» Мины Аоэ: «Мне так грустно оттого, что с тобой не встречусь я… Как сдержать мне эти слезы… Плачу я, страдаю, умереть хочу… Но тебя ни в чем я не виню, тебя не виню ни в чем… От тоски забудусь я лишь ночью в Икэбукуро…»[433] Когда Александр работал в Банке Нагоя, его начальник, господин Канагава, нередко включал по вечерам хиты своей молодости, и теперь Александр неожиданно для самого себя узнал печальный мотив.

Достав айфон, он набрал указанный на визитке номер телефона. Поскольку это был рабочий телефон, он не особенно надеялся, что офицер Ватанабэ окажется на месте, – возможно, на сегодня его смена уже закончилась. Что ж, если так, он скажет то, что собирался сказать, кому-нибудь из его коллег. В айфоне раздалась пара длинных прерывистых гудков, чем-то напоминающих стрекот цикады. Он уже собрался отключаться, когда гудок прервался.

– Участковое отделение полиции станции Синагава, – ответил молодой женский голос. – Вы хотите сообщить о чрезвычайном происшествии или аварии?[434]

– Здравствуйте, можно ли позвать к телефону старшего офицера полиции Такэдзи Ватанабэ?

Девушка на мгновение замешкалась, видимо расслышав его акцент, но затем таким же бодрым тоном отрапортовала:

– Подождите секундочку, пожалуйста.

Прошло не больше минуты, прежде чем Ватанабэ ответил, но у Александра уже зуб на зуб не попадал от холода, а державшие трубку пальцы онемели так, что он их почти не чувствовал.

– Старший офицер полиции Ватанабэ.

– Доброй ночи, Ватанабэ-сан.

– Арэксу-сан? – Из голоса полицейского мгновенно улетучились официальные нотки. – У вас что-то случилось?

– Нет, у меня все в порядке…

«Ну, и что теперь? Ты позвонил просто для того, чтобы сообщить, как отлично проводишь время в Токио?»

Офицер Ватанабэ терпеливо ждал, что он скажет дальше. Александра охватила досада на то, что у него даже не было времени, чтобы обдумать, как он будет объяснять свое «сообщение».

– Ватанабэ-сан, возможно, то, что я скажу, покажется вам странным…

– Ну, раз уж вы позвонили в полицию, у вас должна иметься веская причина, – полицейский, похоже, улыбнулся, – уж поверьте, мне приходится выслушивать много странного.

– Я сейчас нахожусь в Икэбукуро. Здесь есть заведение под названием Golden Rose.

– Звучит уже не очень хорошо.

– Там работает одна девушка… я не знаю ее имени. Высокая блондинка, иностранка, изучала право в Тодае, но ее отчислили за прогулы. Этой ночью с ней должно случиться несчастье.

– Девушка пожаловалась вам на то, что ее кто-то преследует? Ей угрожали?

– Н-не совсем так… это трудно объяснить.

– Трудно объяснить?

– Я просто знаю, что ее жизнь в опасности.

– Арэксу-сан. – Голос полицейского теперь звучал очень строго.

– Да?

– Вы точно не пьяны? Вам не кажется, что мы еще слишком мало знакомы, чтобы меня разыгрывать, будто я ваш университетский приятель?

– Я не пьян, и я вас не разыгрываю, – твердо сказал Александр. – Пожалуйста, поверьте мне.

Ватанабэ несколько мгновений молчал. Александр попытался покрепче сжать айфон, как будто это могло каким-то образом подействовать на его собеседника.

– Хорошо, я вам верю. Я передам информацию моим коллегам в Икэбукуро. Скажу, что получил ее от моего надежного источника.

– Спасибо вам, Ватанабэ-сан.

– Не за что.

На линии раздались короткие гудки. Александр сунул телефон в карман. Что, если все это действительно ему только померещилось? Может быть, в тот момент мимо них проезжала патрульная машина с включенным маячком или просто свет от какой-нибудь вывески падал под определенным углом… или… Он огляделся. Несмотря на то что вокруг кипела ночная жизнь, атмосфера была не слишком-то веселой – люди просто пытались забыться после дневных забот. Группы мужчин и женщин – очевидно, большей частью офисных служащих – по три-четыре человека стояли у дверей заведений, курили и болтали, то и дело разражаясь смехом. Вынужденные при свете дня соблюдать строгий этикет и говорить как можно тише и вежливее, вечером они могли хотя бы на пару часов освободиться от условностей. На их лица падали желтые и красные отсветы фонарей. Он старался смотреть не слишком пристально, чтобы к нему не возникло вопросов, но, сколько ни разглядывал окружающих, ничего похожего на исходившее от высокой блондинки свечение так и не заметил.

– Как мотыльки летят на свет!

Александр вздрогнул, услышав чей-то громкий возглас.

Нужно было идти в бар, где его дожидалась Рин, иначе она могла решить, что он обманул ее и сбежал. Вероятнее всего, она уже так и решила. Бросив последний взгляд на улицу, он развернулся и взялся рукой за деревянную перегородку сёдзи, до глянцевого блеска отполированную ладонями многочисленных посетителей. «Плачу я, страдаю, умереть хочу… Счастье прошло, и поздно что-то менять… Но тебя ни в чем я не виню, тебя не виню ни в чем… Что же может сделать бедная женщина… Лишь забыться с бутылкой сакэ ночью в Икэбукуро…» Хрипловатый блюзовый вокал Мины Аоэ плыл в прохладном влажном воздухе.