– Знаете, – доверительно произнесла Энн, – а я решила насладиться дорогой. Я по опыту знаю, что почти всем можно насладиться, если твёрдо этого захотеть. Самое главное – захотеть твёрдо. Пока мы едем, я не буду думать о возвращении в приют. Я буду думать только о нашей поездке. Ой, смотрите, там распустилась дикая роза! А ведь ещё рано для роз. Разве она не прелестна? Вам не кажется, что она счастлива быть розой? Как было бы чудесно, если бы розы умели разговаривать! Уверена, они рассказали бы нам столько восхитительных историй! Розовый – самый очаровательный на свете цвет, согласитесь? Я его обожаю, но носить не могу. Рыжие не могут носить розовый, даже в воображении. А вы знаете кого-нибудь, у кого в детстве волосы были рыжие, а с возрастом изменили цвет?

– Нет, я такого не припомню, – безжалостно ответила Марилла, – и в твоём случае это вряд ли произойдёт.

– Ну вот, – вздохнула Энн, – ещё одна надежда разбита. «Моя жизнь – это кладбище несбыточных надежд», – я прочитала эту фразу в одной книге и с тех пор утешаюсь ею всякий раз, как меня что-то огорчает.

– Не понимаю, в чём тут утешение, – отозвалась Марилла.

– Но ведь это звучит так красиво и романтично, словно я героиня книги. Я так люблю всё романтичное. Кладбище несбыточных надежд – романтичнее не придумаешь! Я даже рада, что у меня есть такое кладбище. А мы поедем через Озеро Сверкающих Вод?

– Через пруд Барри мы не поедем, если ты про него говоришь. Мы поедем по прибрежной дороге, мимо гостиницы «Белые Пески».

– По прибрежной дороге… – мечтательно сказала Энн. – Как это красиво звучит. В голове сразу возникают картины! Интересно, в жизни она такая же красивая? «Белые Пески» – тоже очень красивое название, но Эвонли мне нравится больше. Эвонли звучит так мелодично. А далеко нам ехать?

– Пять миль. И раз уж ты, очевидно, настроена всё это время болтать, то лучше говори по делу. Расскажи всё, что о себе знаешь.

– О, то, что я о себе знаю, рассказа не стоит, – с жаром ответила Энн. – Если б только вы попросили меня рассказать, что я о себе придумываю! Это гораздо интереснее.

– Не надо мне твоих придумок. Придерживайся голых фактов. Начни с самого начала. Где ты родилась и сколько тебе лет?

– В марте исполнилось одиннадцать, – со вздохом перешла Энн к голым фактам. – Я родилась в городке Болингброке в Новой Шотландии. Моего отца звали Уолтер Ширли, он был учителем в старшей школе Болингброка. А мать звали Берта Ширли. Правда, Уолтер и Берта – чудесные имена? Я так рада, что у моих родителей были такие прекрасные имена. Было бы просто ужасно иметь отца по имени Иедидиа, согласитесь?

– Неважно, какое у человека имя, главное, чтобы он вёл себя порядочно, – ответила Марилла, посчитав своим нравственным долгом сказать пару слов в назидание.

– Ну, не знаю… – задумалась Энн. – Я как-то в одной книге прочитала, что роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет [1]. Но мне в это не верится. Не думаю, что роза была бы столь же прекрасна, зовись она чертополохом или капустой. Полагаю, мой отец был бы хорошим человеком даже с именем Иедидиа, но уверена, оно стало бы для него тяжким бременем. Ну а моя мать тоже была учительницей в этой школе, хотя, выйдя за моего отца, конечно, оставила преподавание. Муж – и без того большая ответственность. Миссис Томас говорила, что они были совсем как дети и бедны как церковные мыши. Они поселились в крошечном жёлтом домике в Болингброке. Я его никогда не видела, но тысячи раз представляла. Уверена, там прямо под окнами росла жимолость, перед домом – сирень, а у самых ворот – ландыши. А ещё на всех окнах были муслиновые занавески. Муслиновые занавески придают дому особый уют. Там я и родилась. Миссис Томас говорила, что младенца невзрачнее ещё поискать надо – тощая, мелкая и с глазищами, но мама считала, что я была самой красивой девочкой на свете. Думаю, матери лучше судить, чем бедной женщине, которая иногда приходит убирать дом, не находите? В любом случае я рада, что мама была мною довольна. Мне было бы так грустно, если бы я её разочаровала. Она ведь после этого прожила совсем недолго. Умерла от лихорадки, когда мне было всего три месяца. Как бы мне хотелось, чтобы она прожила подольше, и я бы запомнила, как зову её мамой. Мне кажется, так приятно говорить кому-то «мама». А через четыре дня умер и папа, тоже от лихорадки. Так я и стала сиротой, а люди, по словам миссис Томас, голову сломали, что же со мной делать. Понимаете, уже тогда я никому не была нужна. Видимо, такова моя участь. Мои родители приехали из далёких мест, и все знали, что родни у них не осталось. В конце концов миссис Томас согласилась забрать меня, хотя сама жила бедно, да ещё и с мужем-пьяницей. Она меня рожком выкормила. Скажите, вы не знаете, а люди, которых так выкормили, должны быть чем-то лучше других? Просто всякий раз, как я баловалась, миссис Томас укоризненно спрашивала, как я могла вырасти такой дурной девочкой, ведь она меня рожком выкормила. Мистер и миссис Томас переехали из Болингброка в Мэрисвилль, и я жила с ними до восьми лет. Я помогала им с детьми, их было четверо, все младше меня. Признаться, забот с ними было немало. Потом мистер Томас упал под поезд и погиб, а его мать предложила приютить миссис Томас с детьми, но меня она не захотела. Миссис Томас, по её словам, голову сломала, что же со мной делать. Тогда миссис Хэммонд, которая жила выше по реке, сказала, что заберёт меня, раз я умею нянчить детей, и я стала жить у них. Это было очень глухое место посреди срубленного леса – вокруг одни пеньки. Уверена, я бы не смогла там жить без хорошего воображения. Мистер Хэммонд работал на небольшой лесопилке, а миссис Хэммонд растила восьмерых детей. У неё три раза подряд родились близнецы. Я люблю детей в умеренных количествах, но близнецы три раза подряд – это слишком. Я твёрдо высказала это миссис Хэммонд, когда на свет появилась последняя пара. Я ужасно уставала повсюду их таскать. Так я жила около двух лет, а затем мистер Хэммонд умер, и хозяйство распалось. Миссис Хэммонд раздала детей родственникам и уехала в Штаты. Меня никто брать не хотел, и я попала в приют в Хоуптауне. Вообще-то и в приюте меня брать не хотели – говорили, что и так места нет. Но им пришлось. Там я пробыла четыре месяца, а потом приехала миссис Спенсер.

Договорив, Энн с облегчением выдохнула. Очевидно, ей не нравилось рассказывать о своей жизни в мире, в котором она никому не нужна.

– А в школу ты ходила? – спросила Марилла, направляя гнедую к прибрежной дороге.

– Не особенно. Я немного походила в последний год, как жила у миссис Томас. А когда переехала выше по реке, то школа стала так далеко, что зимой туда было не добраться. Ну а летом в школе каникулы, так что получалось ходить только весной и осенью. Но в приюте я, конечно, училась. Я довольно неплохо читаю и знаю наизусть много стихов: «Битва при Гогенлиндене», «Эдинбург после битвы при Флоддене», «Бинген-на-Рейне», почти всю «Деву озера» и большую часть «Времён года» Джеймса Томсона [2]. Разве не прекрасны стихи, от которых по телу мурашки бегут? В хрестоматии для пятого класса есть стихотворение «Падение Польши» [3], просто дух захватывает! Конечно, я ходила не в пятый класс, а в четвёртый, но старшие девочки давали мне почитать свои учебники.

– А эти женщины, миссис Томас и миссис Хэммонд, они были к тебе добры? – спросила Марилла, искоса взглянув на Энн.

– Ну-у… – замялась Энн. Её выразительное личико внезапно залилось краской, она явно была смущена. – У них были самые добрые намерения, я это точно знаю. А когда люди хотят быть добрыми, не так уж важно, если у них это не всегда получается… У них ведь было так много забот. Трудно жить с пьяницей. Да и три раза подряд рожать близнецов – тоже, наверное, нелегко. Но я уверена, что они хотели мне добра.

Больше вопросов не последовало. Энн, любуясь прибрежной дорогой, предалась безмолвному восторгу, а Марилла, рассеянно управляя гнедой, погрузилась в раздумья. Её сердце неожиданно охватила жалость к этому ребёнку, с ранних лет лишённому любви и ласки. Будучи женщиной достаточно проницательной, она прочла всю правду между строк её рассказа. Какая несчастная у неё была жизнь! Жизнь, полная тяжкого труда, нищеты и равнодушия. Неудивительно, что девочка так обрадовалась возможности обрести настоящий дом. Жаль, что придётся отправить её обратно. А что, если уступить необъяснимой прихоти Мэттью и оставить её? Он был так решительно настроен, да и девочка вроде славная и смышлёная.

«Болтает она много, – размышляла Марилла, – но от этой привычки можно отучить. Да и говорит она вежливо, без грубостей. Ведёт себя, как положено благовоспитанной девочке. Похоже, её родители были приличными людьми».

Прибрежная дорога была лесистой, дикой и уединённой. Справа густо росли низкие ели, которые за долгие годы так и не сдались под натиском морских ветров. Слева обрывались крутые рыжие утёсы – дорога шла прямо по их кромке и местами проходила так близко, что лошадь с менее твёрдым шагом, чем гнедая Катбертов, изрядно потрепала бы нервы своим пассажирам. У подножия утёсов громоздились камни, отполированные прибоем, и теснились маленькие песчаные бухточки, усыпанные галькой, словно морскими самоцветами. Дальше, переливаясь синевой, простиралось море, а над ним кружили чайки, крылья которых серебрились в солнечных лучах.

– Разве море не прекрасно? – сказала Энн, очнувшись от долгого созерцания. – Когда я жила в Мэрисвилле, мистер Томас однажды нанял почтовую повозку и отвёз нас всех за десять миль, к морю. Я насладилась каждой минутой того дня, хотя мне и пришлось всё время присматривать за детьми. Я годами проживала эти мгновения в своих счастливых мечтах. Но здесь море ещё красивее, чем в Мэрисвилле. Как великолепны эти чайки! Вы бы хотели быть чайкой? Я – да, ну если бы не была девочкой. Как было бы чудесно просыпаться на рассвете, парить целый день над этой восхитительной синевой, а вечером возвращаться в своё гнездо. Ах, как живо я это себе представляю! Скажите, а что это за большой дом впереди?

– Это гостиница «Белые Пески». Ею управляет мистер Кирк. Сейчас сезон ещё не начался, но летом сюда, как обычно, приедут толпы американцев. Они говорят, это побережье – что надо.

– Я испугалась, что это дом миссис Спенсер, – печально сказала Энн. – Там, кажется, всему и придёт конец. Как бы мне хотелось, чтобы мы ехали вечно.