На следующий день Марилла отправилась в город. Вечером Энн пошла провожать Диану в Яблоневый Склон, а вернувшись, застала Мариллу в кухне. Та неподвижно сидела за столом, подперев голову рукой, и что-то в её унылой вялой позе заставило сердце Энн сжаться. Такой она видела Мариллу впервые.

– Марилла, вы сильно устали?

– Да… нет… не знаю, – вяло произнесла Марилла, поднимая взгляд. – Пожалуй, я устала, но дело не в этом.

– Вы сходили к окулисту? Что он сказал? – обеспокоенно спросила Энн.

– Да. Он меня осмотрел. Сказал, что если я совершенно откажусь от чтения, шитья и любой работы, которая утомляет глаза, если не буду плакать и стану носить очки, которые он мне выписал, то, возможно, зрение больше не ухудшится и головные боли пройдут. Но если же его указаниям не следовать, то через полгода я непременно ослепну. Ослепну! Энн, только подумай!

Энн испуганно воскликнула и замолчала. Ей казалось, что она не способна издать ни звука. Но через мгновение храбро, хоть и с дрожью в голосе, сказала:

– Марилла, не думайте об этом. Он дал нам надежду. Если вы будете беречь себя, то не лишитесь зрения, а если его очки исцелят ваши головные боли, то это будет просто прекрасно.

– Надеждой я бы это не назвала, – горько сказала Марилла. – Как мне жить, если я не могу ни читать, ни шить, ни другими делами заниматься? Это всё равно что ослепнуть… или даже умереть. И как я могу сдержать слёзы, когда мне одиноко? Ладно, нет толку говорить об этом. Налей мне чаю, пожалуйста. Я совсем без сил. Только никому не рассказывай. Не хочу, чтобы ко мне начали ходить с расспросами и сожалениями.

Когда Марилла поела, Энн уговорила её лечь в постель. Сама она пошла к себе в комнату, села в темноте у окна и с тяжёлым сердцем заплакала. Как же всё переменилось с того вечера, когда она только вернулась из города домой! Тогда она была полна надежд и радости, а многообещающее будущее виделось в розовом свете. С тех пор словно прошли годы. И всё же спать Энн легла с улыбкой на губах и спокойным сердцем. Она смело взглянула в лицо долгу и признала в нём друга, каким и становится долг, если мы встречаем его с открытым сердцем.

Через несколько дней к ним пришёл мужчина, который, если Энн правильно помнила, был мистером Сэдлером из Кармоди. Поговорив с ним во дворе, Марилла медленно вернулась в дом с мрачным выражением лица. Энн гадала: о чём же был разговор?

– Зачем приходил мистер Сэдлер?

Марилла села у окна и взглянула на Энн. Вопреки запрету окулиста, в её глазах стояли слёзы, и голос сорвался, когда она сказала:

– Он узнал, что я собираюсь продать Зелёные Мезонины, и хочет их купить.

– Купить?! Зелёные Мезонины? – Энн подумала, что ослышалась. – Марилла, вы же не собираетесь и правда их продать?

– Энн, я не знаю, что мне ещё остаётся. Я всё обдумала. Будь мои глаза в порядке, я бы осталась здесь и как-никак управлялась с хозяйством, наняв хорошего работника. Но всё сложилось иначе. Я могу ослепнуть, да и в любом случае я уже не в силах вести хозяйство. Ох, никогда не думала, что доживу до того дня, когда мне придётся продавать свой дом. Но если его не продать сейчас, то со временем всё придёт в упадок и уже никто его покупать не захочет. В банке были все наши сбережения, до последнего цента. К тому же остались долги по векселям, которые Мэттью выдал прошлой осенью. Миссис Линд советует мне продать ферму и где-нибудь поселиться. Может, у неё. Много за ферму не выручишь: она маленькая, постройки старые. Но мне на жизнь, думаю, хватит. Я так рада, что у тебя есть стипендия. Только жаль, что тебе некуда будет приехать на каникулы, но, думаю, ты как-нибудь справишься.

Марилла не выдержала и горько заплакала.

– Не продавайте Зелёные Мезонины, – твёрдо сказала Энн.

– Ах, Энн, у меня нет другого выхода! Ты сама всё видишь. Я не могу остаться здесь одна. Я сойду с ума от забот и одиночества. И ослепну. Я точно знаю, что тогда ослепну.

– Вы будете не одна. Я останусь с вами. Я не поеду в университет.

– Не поедешь в университет! – Марилла отняла руки от заплаканного лица и посмотрела на Энн. – Как это?

– Да, не поеду. Я откажусь от стипендии. Я всё решила тем вечером, когда вы вернулись из города. Неужели вы думаете, что я смогла бы оставить вас одну в беде? И это после всего, что вы для меня сделали? Я всё продумала. Позвольте поведать вам. Мистер Барри хочет арендовать ферму на весь следующий год. Так что с этим хлопот не будет. А я пойду преподавать. Я подала заявление на работу в нашу школу, но вряд ли получу это место, потому что его уже пообещали Гилберту Блайту. Но я ещё могу получить место в Кармоди – это мне мистер Блэр сказал вчера в магазине. Конечно, в Эвонли работать было бы удобнее, но пока стоит хорошая погода, я могу жить дома и каждый день ездить в Кармоди, а зимой буду приезжать на выходные. Будем держать для этого лошадь. Я всё продумала, Марилла. Я стану вам читать и буду вас всячески развлекать. Вам не придётся скучать и грустить в одиночестве. Мы с вами будем счастливо и весело жить вдвоём.

Марилла слушала как во сне.

– Ах, Энн, думаю, мне и правда было бы легче, если бы ты осталась со мной. Но я не хочу, чтобы ты шла на такие жертвы ради меня. Это было бы ужасно.

– Глупости! – весело рассмеялась Энн. – Какая там жертва! Ужаснее всего было бы потерять Зелёные Мезонины. Ничто не могло бы ранить меня сильнее. Мы должны сохранить наш милый старый дом. Я уже всё решила. Я не поеду в университет и останусь здесь преподавать. За меня не волнуйтесь.

– Но как же твои стремления… и…

– Стремления никуда не делись. Просто теперь я стремлюсь к другому. Я стану хорошей учительницей и помогу сохранить ваше зрение. Кроме того, я намерена учиться самостоятельно и пройду небольшой университетский курс. Ах, Марилла, у меня столько планов! Я обдумывала их целую неделю. Я посвящу себя жизни здесь без остатка и верю, что она щедро меня вознаградит. После выпуска из академии будущее простиралось передо мной прямой дорогой. Мне казалось, что я вижу её на много миль вперёд. А теперь дорога просто повернула. Не знаю, что ждёт меня за поворотом, но буду верить, что только хорошее. Есть в этом повороте своё очарование. Интересно, что на этой дороге встретится дальше: какое буйство и великолепие зелени, какая пёстрая игра света и теней, какие пейзажи и красоты, какие холмы и низины.

– Но как я могу позволить тебе отказаться от стипендии?

– А как вы можете мне помешать? Мне шестнадцать с половиной лет, и я «упряма как осел», как однажды сказала миссис Линд, – рассмеялась Энн. – Марилла, только не надо меня жалеть. Не люблю, когда меня жалеют, к тому же нет в этом нужды. Я всем сердцем рада тому, что останусь в милых Зелёных Мезонинах. Никто не полюбит их так, как мы с вами, а значит, мы не можем их продать.

– Милая моя девочка! – Марилла сдалась. – Ты словно заново вдохнула в меня жизнь. Наверное, мне следовало бы упереться и настоять на том, чтобы ты поехала в университет, но я не смогу и не буду даже пытаться. Обещаю, что в долгу не останусь.

Когда по Эвонли разнеслась молва, что Энн Ширли отказалась от стипендии, останется дома и пойдёт преподавать, это вызвало немало пересудов. Большинство, ничего не зная о здоровье Мариллы, полагали, что Энн поступает глупо. Миссис Аллан тем не менее одобрила её решение с такой теплотой, что у Энн выступили слёзы счастья. Миссис Линд тоже её поддержала. Как-то вечером она зашла в Зелёные Мезонины и застала Энн и Мариллу на крыльце. Они, по обыкновению, любовались тёплыми благоухающими летними сумерками. В саду порхали белые мотыльки, и аромат мяты наполнял влажный от росы воздух.

Миссис Рэйчел водрузила себя на каменную скамью, за которой росли высокие розовые и жёлтые мальвы, и вздохнула с усталостью и облегчением.

– Как приятно присесть, скажу я вам. Весь день на ногах, а двести фунтов [16] – это, знаете ли, немалая ноша. Великое это благословение – не быть толстой. Надеюсь, Марилла, ты его ценишь. Ну, Энн, слышала, ты оставила свою затею с университетом. Я очень рада. Ты и так уже получила достаточное образование. Я против того, чтобы девицы ходили в университет с мужчинами и забивали себе головы латынью, греческим и прочей чепухой.

– Но я всё равно буду учить латынь и греческий, – засмеялась Энн. – Я пройду университетский курс дома и изучу всё, что изучала бы в университете.

Миссис Линд воздела руки в благоговейном ужасе.

– Энн Ширли, ты себя уморишь!

– Нет, что вы. Мне пойдёт на пользу. Я не буду слишком усердствовать. Как пишет жена Иосии Аллена [17], буду знать меру. Долгими зимними вечерами у меня будет много свободного времени, а к рукоделию я не склонна. Вот и будет чем себя занять в Кармоди. Я ведь буду там преподавать, как вы знаете.

– Ничего я такого не знаю. Преподавать ты будешь здесь, в Эвонли. Попечители решили отдать место тебе.

– Миссис Линд! – воскликнула Энн, вскакивая от изумления. – Но они ведь обещали это место Гилберту Блайту!

– Да, обещали. Но едва Гилберт услышал, что ты тоже подала заявление, как пошёл к ним – вчера как раз было собрание, – сказал, что забирает своё заявление, и посоветовал им принять твоё. Сказал, что будет преподавать в Уайт-Сэндс. Он, разумеется, знал, как сильно ты хочешь остаться с Мариллой, и, должна сказать, поступил очень великодушно и благородно. Да ещё и так самоотверженно. Ему ведь придётся платить за пансион в Уайт-Сэндс, а всем известно, что он хочет заработать на обучение в университете. Так что попечители решили взять тебя. Я до смерти обрадовалась, когда Томас мне всё рассказал.

– Но как я могу согласиться на место в Эвонли? – пробормотала Энн. – То есть… как я могу позволить Гилберту пойти на такую жертву ради… ради меня?

– Полагаю, ничего уже не изменишь. Он подписал бумаги с попечителями в Уайт-Сэндс. Так что отказываться смысла нет. Принимай предложение. Ты прекрасно справишься, к тому же никто из семейки Пай больше не ходит в школу. Джози, к счастью, была последней. Последние двадцать лет в нашей школе обязательно кто-нибудь из них учился, и, кажется, они положили себе за правило не давать покоя учителям. Да что же это! Что это со светом у Барри в мезонине?

– Это Диана меня зовёт, – рассмеялась Энн. – Мы сохранили наш старый обычай. Прошу прощения, я сбегаю узнать, что случилось.

Энн, словно лань, помчалась вниз по покрытому клевером склону и исчезла в еловых тенях Леса Призраков. Миссис Линд проводила её снисходительным взглядом.

– Так посмотришь: совсем ещё ребёнок!

– А ещё раз посмотришь: уже настоящая женщина, – возразила Марилла, и на миг к ней вернулась прежняя резкость.

Но резкость перестала быть её отличительной чертой. Как заявила тем вечером миссис Линд своему мужу Томасу:

– Марилла Катберт совсем смягчилась, вот что я скажу.

Вечером следующего дня Энн пошла на кладбище, чтобы возложить свежие цветы на могилу Мэттью и полить куст шиповника. Она пробыла там до самых сумерек, наслаждаясь миром и покоем этого уголка, тихим дружелюбным шелестом его тополей и шёпотом вольно растущих между могилами трав. Когда она возвращалась домой, ступая вниз по длинному склону холма, ведущему к Озеру Сверкающих Вод, солнце уже село, и весь Эвонли лежал перед ней в зачарованном вечернем свете, будто любимое пристанище древнего покоя. В воздухе витала свежесть, словно ветерок принёс её с медово-сладких полей клевера. То тут, то там среди деревьев мерцали огни домов. Вдали непрестанно шептало окутанное лиловой дымкой море. На западе в небе смешивались великолепные мягкие краски, отражаясь в пруду в ещё более нежных тонах. Вся эта красота восхитила сердце Энн, и она с благодарностью распахнула ей душу.

– Старый добрый мир, – прошептала она, – как он прекрасен, и как я рада в этом мире жить.

На полпути к озеру Энн столкнулась с высоким юношей, который, насвистывая, вышел из калитки перед домом Блайтов. Это был Гилберт. Заметив Энн, он тут же перестал свистеть. Юноша вежливо приподнял кепку и хотел молча пройти мимо, но Энн остановилась и протянула ему руку.

– Гилберт, – сказала она, заливаясь румянцем, – я хочу поблагодарить тебя за то, что ты уступил мне место в школе. Это было очень великодушно с твоей стороны, и я хочу, чтобы ты знал, что я ценю твой поступок.

Гилберт с воодушевлением взял её руку.

– Что ты, Энн, в этом нет ничего особенного. Я был рад, что смог оказать тебе небольшую услугу. Мы станем теперь друзьями? Ты простила мне мою старую ошибку?

Энн рассмеялась и безуспешно попыталась отнять руку.

– Я простила тебя ещё в тот день на пруду, хотя сама этого не знала. Какой же я была упрямицей. И с тех пор… уж лучше сразу во всём признаюсь… с тех пор я всё время жалела, что так тебе ответила.

– Станем лучшими друзьями! – радостно воскликнул Гилберт. – Мы созданы, чтобы быть друзьями, Энн. Ты долго противилась судьбе. Я уверен, мы во многом можем друг другу помочь. Ты ведь собираешься учиться дальше? Я тоже. Пойдём, я провожу тебя.

Марилла с любопытством посмотрела на Энн, когда та вошла в кухню.

– А кто это с тобой шёл по дорожке?

– Гилберт Блайт, – ответила Энн, раздосадованная тем, что краснеет. – Я встретила его на холме Барри.

– Не знала, что вы с Гилбертом Блайтом настолько дружны, чтобы добрых полчаса болтать у калитки, – сказала Марилла, стараясь сдержать улыбку.

– Раньше мы не дружили. Мы были добрыми врагами. Но решили, что в будущем куда благоразумнее стать добрыми друзьями. Неужели мы и вправду простояли там полчаса? Казалось, словно прошло всего несколько минут. Но, понимаете, Марилла, нам ведь надо наверстать пять лет упущенных разговоров.

В тот вечер Энн долго сидела у окна в радостном умиротворении. Ветер тихонько пел в вишнёвых ветвях и доносил до неё дыхание мяты. Над остроконечными елями в долине мерцали звёзды, а сквозь просвет в деревьях виднелся огонёк Дианы.

Горизонты грёз сузились с первого вечера после возвращения Энн из академии, но она знала, что вдоль узкой тропинки жизни непременно вырастут цветы тихого счастья. Она по-прежнему могла наслаждаться радостью честного труда, достойными стремлениями и сердечной дружбой. Ничто не могло отнять у неё врождённого воображения и идеального мира грёз. И к тому же ей предстоит узнать, что ждёт за поворотом!

– «Господь на небесах, и в мире всё своим чередом» [18], – тихо прошептала Энн.