– Мэттью! Мэттью! Что с тобой? Тебе плохо? – отрывисто кричала Марилла с нарастающей тревогой.

Энн как раз вошла в прихожую с охапкой белых нарциссов, вид и запах которых после того дня ещё долго не могла вновь полюбить. Она услышала Мариллу и взглянула на Мэттью: он стоял на пороге кухни и держал в руках газету, лицо его исказилось и посерело. Энн выронила цветы и бросилась к нему одновременно с Мариллой, но обе не успели подхватить его, и Мэттью рухнул на пороге.

– Он без сознания, – выдохнула Марилла. – Энн, беги к Мартину, скорее! Он в амбаре. Скорее!

Мартин, наёмный работник, как раз недавно вернулся с почты. Он немедленно поспешил за доктором, заехав по пути в Яблоневый Склон, чтобы позвать мистера и миссис Барри на помощь.

Миссис Линд оказалась там же и пришла в Зелёные Мезонины вместе с ними. Энн и Марилла в отчаянии пытались привести Мэттью в чувство. Миссис Линд мягко их отстранила, пощупала пульс и приложила ухо к груди. Затем она подняла печальный взгляд на их встревоженные лица, в её глазах стояли слёзы.

– Ох, Марилла, – скорбно проговорила она, – не думаю, что ему ещё можно помочь.

– Миссис Линд, вы же не… вы же не думаете, что Мэттью… – Энн не могла произнести это страшное слово. Её затошнило, она побелела.

– Да, дитя. Боюсь, что да. Взгляни на его лицо. Я столько раз в жизни видела такие лица, что точно знаю, что оно значит.

Энн взглянула на неподвижное лицо. На нём застыла печать смерти.

Доктор сказал, что смерть наступила мгновенно и, вероятно, безболезненно, а вызвало её, скорее всего, какое-то внезапное потрясение. Причина потрясения обнаружилась в газете, которую держал Мэттью. Мартин привез её утром с почты. В ней сообщалось о том, что банк Эбби обанкротился.

Новости быстро разлетелись по Эвонли, и весь день многочисленные друзья и соседи приходили в Зелёные Мезонины почтить память умершего и выразить соболезнования его родным. Впервые застенчивый, тихий Мэттью Катберт оказался в центре всеобщего внимания. Белый покров смерти опустился на его плечи, словно королевская мантия.

Когда в Зелёные Мезонины пришла безмятежная ночь, старый дом был тих и умиротворён. Мэттью Катберт лежал в гробу в зале, его длинные седые волосы обрамляли кроткое лицо, на котором застыла лёгкая улыбка – казалось, будто он просто спит и видит прекрасные сны. Вокруг лежали цветы – прелестные старомодные цветы, которые их мать посадила в саду в дни своей юности и к которым Мэттью всегда питал тайную, тихую любовь. Их собрала и принесла ему бледная, измученная Энн – последнее, что она могла для него сделать.

Семья Барри и миссис Линд остались с ними до позднего вечера. Диана поднялась к Энн в комнату и застала её у окна.

– Энн, милая, хочешь, я останусь с тобой на ночь? – нежно спросила она.

– Спасибо, Диана, – Энн внимательно посмотрела в лицо подруги, – но я хочу побыть одна. Мне не страшно. Думаю, ты меня поймёшь. С тех пор как всё случилось, я ни на минуту не оставалась одна. Я хочу просто побыть в одиночестве, помолчать и попытаться всё осознать. Я никак не могу этого осознать. В одну минуту мне кажется, что Мэттью всё ещё жив, а в другую – что он умер уже давно, и с тех пор во мне не умолкает эта ужасная, тупая боль.

Диана не совсем её понимала. Ей понятнее было неутешное горе Мариллы, бурным потоком сломившее её обычную сдержанность и многолетние привычки, чем молчаливое страдание Энн. Тем не менее она послушно ушла, оставив подругу наедине с её горем.

За весь день Энн ни разу не заплакала и надеялась, что слёзы придут, когда она останется одна. Ей казалось ужасным, что она не может пролить ни одной слезы по Мэттью, которого так сильно любила и который всегда был к ней так добр. По Мэттью, с которым вчера на закате ходила на пастбище и который лежал теперь в тёмной комнате с до жути умиротворённым лицом. Но слёзы никак не приходили, даже когда она опустилась у окна на колени и молилась, глядя на звёзды над холмами. Только ужасная, тупая боль продолжала ныть в её груди, пока она не заснула, обессиленная от горя и потрясений того дня.

Ночью Энн проснулась, кругом стояла тишина. Она вдруг вспомнила всё, что произошло. Горе захлестнуло её с новой силой. В памяти возник образ Мэттью и его улыбка, она услышала его голос: «Милая моя девочка, которой я очень горжусь». Из её глаз хлынули безудержные слёзы. Марилла услышала её и тихо пришла, чтобы утешить.

– Ну, ну, не плачь так, милая. Его уже не вернёшь. Не надо… не надо так плакать. Я и сама знала, что не надо, но не могла днём сдержаться. Он всегда был таким хорошим и добрым братом… но на всё воля Божья.

– Ах, просто позвольте мне поплакать. От слёз не так тяжко, как от той ужасной тупой боли. Побудьте со мной немного и обнимите меня… Я не могла попросить Диану остаться, она такая хорошая, и добрая, и ласковая… но это не её горе… не её горе, и она не сможет полностью понять, что я чувствую. Это наше с вами горе, Марилла… Ах, как же мы без него будем?

– Мы есть друг у друга. Не знаю, что бы я делала без тебя… что бы я делала, если бы ты никогда у нас не появилась. Ах, Энн, я знаю, что бываю к тебе строга и сурова… но знай, что я всегда любила тебя так же сильно, как Мэттью. Я хочу сказать это сейчас, пока могу. Мне всегда трудно раскрывать душу, но в такие минуты становится проще. Я так сильно тебя люблю, словно родную дочь. И с того момента, как ты появилась в Зелёных Мезонинах, ты стала мне отрадой и утешением.

Спустя два дня Мэттью Катберт навсегда покинул родной дом. Его унесли прочь от полей, которые он возделывал, садов, которые он любил, и деревьев, которые он посадил. Эвонли вернулся к своей привычной безмятежности, и даже в Зелёных Мезонинах жизнь потекла по прежнему руслу. Работа шла своим чередом, и обязанности исполнялись как прежде, но теперь их сопровождало постоянно ноющее чувство утраты.

Энн, впервые познавшая горе, с грустью отмечала, что жизнь продолжается по-старому даже без Мэттью. Она испытала нечто вроде стыда и раскаяния, когда осознала, что восходы над елями и распускающиеся в саду бледно-розовые бутоны по-прежнему наполняют её радостью, что прогулки с Дианой и её весёлые рассказы вызывают в ней смех и улыбку – иными словами, что прекрасный мир цветов, любви и дружбы приносит ей удовольствие и трогает сердце и что жизнь всё ещё увлекает её бесконечным многообразием красок.

– Кажется, словно я предаю Мэттью, когда чему-то радуюсь, – уныло призналась она миссис Аллан однажды вечером, когда они сидели в саду пасторского дома. – Я так сильно по нему скучаю… постоянно скучаю… Но несмотря ни на что, мир и жизнь всё равно кажутся мне прекрасными и интересными. Сегодня Диана сказала что-то смешное, и я даже не заметила, как рассмеялась. Я думала, что уже никогда не буду смеяться. Кажется, что это как-то неправильно.

– Когда Мэттью был с нами, он любил твой смех, и его радовало, что ты находишь удовольствие в том, что тебя окружает, – ласково ответила миссис Аллан. – Он теперь от нас далеко, но его всё равно это радует. Не следует закрывать сердце от исцеления, которое дарует нам мир. Но я тебя понимаю. Мы все когда-нибудь через это проходим. Нас огорчает сама мысль о том, что мы чему-то радуемся, когда с нами больше нет любимых, чтобы этой радостью поделиться. Нам кажется, что мы предаем нашу скорбь, когда понимаем, что вновь обретаем интерес к жизни.

– Днём я ходила на кладбище посадить на могиле цветы, – задумчиво рассказала Энн. – Я выбрала белый шиповник, который их мать когда-то привезла из Шотландии. Мэттью всегда любил эти цветы больше других. Они такие маленькие, душистые и колючие. Мне было очень приятно сажать их, словно его это порадует. Надеюсь, его окружают эти цветы на небесах. Возможно, души всех маленьких белых розочек, которыми он любовался каждое лето, поприветствовали его там. Мне пора домой. Марилла совсем одна, и вечером ей всегда одиноко.

– Боюсь, ей станет ещё более одиноко, когда ты уедешь в университет.

Энн ничего не ответила, только попрощалась и медленно пошла домой. Марилла сидела на крыльце, и Энн присела рядом с ней. Входная дверь была распахнута, её подпирала большая розовая раковина, внутри которой на гладкой поверхности переливались отблески морских закатов.

Энн сорвала несколько веточек бледно-жёлтой жимолости и воткнула их в волосы. Ей нравился этот тихий восхитительный аромат, который теперь витал над ней при каждом движении, словно даруя невесомое благословение.

– Заходил доктор Спенсер, – сказала Марилла. – Говорит, завтра в город приедет тот окулист и мне непременно надо к нему сходить. Думаю, и правда лучше поехать и наконец разобраться. Я буду очень благодарна, если он подберёт мне подходящие очки. Попрошу Мартина свозить меня. Ты побудешь одна? Надо будет заняться глажкой и выпечкой.

– Не волнуйтесь. Я позову Диану составить мне компанию. Я всё сделаю: и поглажу, и испеку. Можете не бояться, что я накрахмалю носовые платки или добавлю в торт болеутоляющее.

Марилла рассмеялась.

– Сколько глупостей ты тогда делала, Энн! Вечно попадала в истории. Я, бывало, и впрямь думала, что ты одержима. А помнишь, как ты волосы покрасила?

– Ещё бы. Разве забудешь такое? – улыбнулась Энн, притрагиваясь к густой косе, красиво уложенной вокруг головы. – Мне теперь бывает даже смешно вспоминать, как я страдала когда-то из-за волос, но я всё-таки не могу забыть, какой это было сущей мукой. А ещё веснушки… Теперь веснушки совсем пропали, а добрые люди уверяют, что волосы у меня стали каштановые. Но не Джози Пай. Она мне вчера заявила, что они теперь ещё более рыжие, ну или кажутся такими на фоне чёрного платья. И даже спросила меня, привыкают ли рыжие люди к тому, что они рыжие. Марилла, я, пожалуй, почти что отказалась от попыток полюбить Джози Пай. Я прилагала к этому, как я бы раньше сказала, просто героические усилия, но Джози Пай полюбить совершенно невозможно.

– Не просто так она из семейки Пай, – резко сказала Марилла, – ей положено быть неприятной. Полагаю, такие люди тоже приносят обществу какую-то пользу, но, признаться, какую – я не знаю, равно как и не знаю, зачем на свете нужен репейник. А Джози пойдёт преподавать?

– Нет, она пойдёт в академию на второй курс. Муди Сперджен и Чарли Слоун – тоже. Джейн и Руби будут преподавать, они уже получили места: Джейн – в Нюбридже, а Руби – где-то дальше к западу.

– А Гилберт Блайт тоже будет преподавать?

– Да, – коротко ответила Энн.

– Какой видный он вырос, – задумчиво произнесла Марилла. – Я увидела его в прошлое воскресенье в церкви. Он так вытянулся и возмужал. Очень похож на своего отца в молодости. Джон Блайт был славным мальчиком. Мы с ним очень дружили. Другие звали его моим кавалером.

Энн взглянула на неё с живым интересом.

– Ах, Марилла… и что же случилось?.. Почему вы не…

– Мы поссорились. А когда он попросил прощения, то я не простила его. Хотела простить, но через время. Я тогда так обиделась и рассердилась, что хотела его сперва наказать. А он так и не вернулся. Все Блайты ужасно гордые. Но мне всегда было очень жаль… Жаль, что я не простила его, пока могла.

– Значит, и в вашей жизни было немного романтики, – тихо сказала Энн.

– Да, пожалуй, можно и так сказать. Глядя на меня, сложно это представить, правда? Но по внешности о людях судить сложно. Все уже давно позабыли про нас с Джоном. Я и сама забыла. Но вспомнила, увидев в воскресенье Гилберта.