Всё началось с ужасных десяти минут, которые пришлось пережить Мэттью. Холодным и серым декабрьским вечером он вошёл в кухню и присел в углу у ящика с дровами, чтобы снять тяжёлые сапоги, даже не подозревая, что Энн с одноклассницами репетируют в гостиной сценку про королеву фей. Он успел снять только один сапог, как девочки, смеясь и весело болтая, гурьбой ввалились в кухню. Они не заметили Мэттью, который робко съёжился в тени за ящиком с дровами, так и застыв с сапогом в одной руке и обувным рожком в другой. Все десять минут, пока дети одевались, он застенчиво наблюдал за ними из угла. Все оживленно обсуждали сценку и предстоящий концерт, и у всех горели глаза, однако Мэттью внезапно с волнением осознал, что Энн от подруг чем-то отличается, и отличие это показалось ему странным. Её лицо светилось даже ярче, глаза были больше и выразительнее, а черты – тоньше. Даже робкий и невнимательный Мэттью научился такое подмечать. Однако смутило его нечто другое. Но что же?

Девочки уже давно ушли под ручку по длинной заледенелой дорожке, Энн уселась за уроки, а этот вопрос всё продолжал мучить Мэттью. Он не хотел обращаться к Марилле, точно зная, что она лишь презрительно фыркнет и скажет, что, в отличие от Энн, её подруги хотя бы иногда могут помолчать. Что толку от такого объяснения?

Вечером Мэттью, к большому неудовольствию Мариллы, прибег к помощи трубки, чтобы как следует обдумать вопрос. Спустя два часа курения и напряжённых раздумий он наконец нашёл разгадку: дело было в одежде!

Чем дольше он размышлял, тем яснее понимал: с самого её появления в Зелёных Мезонинах Энн никогда не одевалась как другие девочки. Марилла шила ей простые тёмные платья по одной и той же выкройке. О существовании моды Мэттью лишь смутно догадывался, но даже он заметил, что рукава Энн ничуть не походили на рукава её подруг. Он вспомнил весёлую стайку девочек в красных, голубых, розовых и белых нарядах и задался вопросом: почему Марилла всегда одевает Энн так просто и тускло?

Хотя ей, конечно, лучше знать. Она ведь занимается воспитанием Энн. Вероятно, во всём этом кроется какой-то мудрый расчёт. Но уж одно-то красивое платье, вроде тех, что носит Диана Барри, точно не повредит. Мэттью решил, что сделает Энн подарок. Конечно, Марилла велела ему не совать свой нос, но ведь это не считается? К тому же до Рождества осталось всего две недели. Красивое новое платье как раз будет подходящим подарком.

Мэттью с довольным вздохом убрал трубку и отправился спать, а Марилла распахнула все двери, чтобы проветрить дом.

Уже на следующий вечер Мэттью отправился в Кармоди за платьем, полный решимости поскорее покончить с трудным делом, сулившим ему мучительное испытание. Обычно он легко покупал товары и даже мог поторговаться, но понимал, что в таком вопросе полностью окажется во власти лавочников.

После долгих размышлений Мэттью решил отправиться в лавку Сэмюэля Лоусона, а не Уильяма Блэра, к которому всегда ходили Катберты. Вообще-то для них это было таким же непреложным правилом, как посещать пресвитерианскую церковь или голосовать за консерваторов. Однако у Уильяма Блэра за прилавком обычно стояли его две дочери, а Мэттью их до ужаса боялся. Он ещё мог как-то справиться с ними, если точно знал, что ему нужно, и просто указывал на нужный товар, но о таком деликатном деле, требующем объяснений и советов, Мэттью мог говорить только с мужчиной. Рассудив таким образом, он отправился в лавку Лоусона, где покупателей всегда встречали либо сам Сэмюэль, либо его сын.

Но увы! Мэттью не знал, что Сэмюэль Лоусон решил расширить дело и нанял племянницу своей жены, особу весьма бойкого нрава, с пышной высокой прической, локонами ниспадающей на плечи, выразительными карими глазами и необыкновенно широкой, обескураживающей улыбкой. Одета она была с подчёркнутой щеголеватостью, а на руках носила браслеты, которые поблёскивали и позвякивали при малейшем её движении. Одно только её присутствие смутило Мэттью до глубины души, а браслеты и вовсе лишили последних проблесков рассудка.

– Здравствуйте, мистер Катберт! Чем могу вам помочь? – бойко и угодливо осведомилась мисс Люсилла Харрис, похлопывая обеими руками по прилавку.

– Нет ли… нет ли у вас… ну… это… ну, грабель? – пробормотал Мэттью.

На лице мисс Харрис отразилось удивление, и немудрено: в середине декабря грабли спросом обычно не пользовались.

– Кажется, осталась парочка, – сказала она, – но надо посмотреть в кладовке. Подождите, пожалуйста.

Девушка отошла, а Мэттью с трудом привёл в порядок свои мысли, готовясь к ещё одной попытке.

Мисс Харрис вернулась с граблями и бодро спросила:

– Что-нибудь ещё, мистер Катберт?

Мэттью собрался с духом и ответил:

– Ну… раз уж вы спросили, то я ещё… возьму… то есть, э… посмотрю… ну, куплю… семена травы.

Мисс Харрис и раньше слышала, что Мэттью Катберта считают чудаком. Теперь же она окончательно убедилась, что он не в своём уме.

– Семена травы мы продаём только весной, – снисходительно объяснила она. – Сейчас их в наличии нет.

– А, да… да… разумеется… – залепетал несчастный Мэттью, хватая грабли и бросаясь к выходу.

Уже на пороге он вдруг вспомнил, что не заплатил, и с удручённым видом вернулся. Пока мисс Харрис отсчитывала сдачу, он собрал всю силу воли для последней отчаянной попытки.

– Хм… если это вас не слишком затруднит… то я бы хотел… то есть… мне бы хотелось взглянуть на… на сахар.

– Белый или коричневый? – терпеливо осведомилась мисс Харрис.

– Э-э… ну, пожалуй… коричневый, – слабым голосом произнёс Мэттью.

– Вон там бочка, – звякнув браслетами, показала мисс Харрис. – Другого у нас нет.

– Я… я возьму двадцать фунтов, – выдавил из себя Мэттью, на лбу у него выступил пот.

Лишь на полпути к дому Мэттью наконец пришёл в себя. Испытание оказалось страшнее, чем он предполагал. «Вот что бывает, – подумал он, – когда заходишь в незнакомую лавку».

Дома Мэттью спрятал грабли в сарае, а сахар пришлось отнести Марилле.

– Коричневый сахар! – воскликнула Марилла. – Ещё и так много! Что на тебя нашло? Ты же знаешь, что я его добавляю разве что работнику в овсянку да в тёмный кекс. Джерри сейчас у нас не работает, и кекс я на эту зиму давно испекла. Да и сахар-то неважный: грубый, тёмный… Уильям Блэр такой обычно не продаёт.

– Я… я подумал, что пригодится, – пробормотал Мэттью и поспешил уйти.

Тщательно всё обдумав, Мэттью понял: без женской помощи не обойтись. О Марилле не могло быть и речи. Она бы его замысел с платьем даже до конца не дослушала. Во всём Эвонли оставалась лишь одна женщина, которую Мэттью осмелился бы просить о помощи, – миссис Линд. К ней он и обратился. Добродетельная особа тут же взяла дело в свои руки, избавив измученного мужчину от дальнейших забот.

– Выбрать платье для Энн? С радостью. Я завтра как раз еду в Кармоди. Вы уже что-то присмотрели? Нет? Ну тогда я выберу на свой вкус. Думаю, Энн очень пойдёт глубокий коричневый цвет. Кстати, у Уильяма Блэра как раз появилась очень красивая ткань с шёлковым отливом. Может, мне самой его сшить? Ведь если шить будет Марилла, то Энн наверняка раньше времени проведает, а подарки-то обычно держат в секрете. Я всё сделаю. Нет-нет, что вы, мне не трудно! Я люблю шить. Примерю всё на моей племяннице, Дженни Гиллис, у них с Энн совершенно одинаковое телосложение.

– Что ж, я очень признателен, – сказал Мэттью, – и… ну… не знаю… но мне бы хотелось… По-моему, сейчас рукава как-то шьют не так, как раньше. Если вас не затруднит, то мне… мне бы хотелось, чтобы у Энн тоже такие были.

– С буфами? Ну конечно. Мэттью, даже не беспокойтесь. Я сошью платье по самой последней моде, – ответила миссис Линд. Когда Мэттью ушёл, она добавила про себя:

«Наконец-то у бедняжки появится приличная одежда. Марилла одевает её просто смехотворно, скажу я вам, и мне уже не раз хотелось ей это высказать. Но ведь Марилла советов не терпит и воображает, будто она, старая дева, знает о воспитании больше меня. Так всегда и бывает. Люди-то, которые детей растили, прекрасно знают, что нет в этом деле единых правил, все дети разные. А вот те, кто не растил, думают, будто всё просто, как дважды два: одно на другое умножил и получил нужный ответ. Здесь-то и кроется её ошибка. Ребёнок – это не арифметическая задачка. Марилла, наверное, думает, что эти её платья научат Энн смирению, но на деле они лишь посеют в её сердце зависть и горечь. Наверняка бедняжка видит разницу между своей одеждой и нарядами подруг. Подумать только: даже Мэттью заметил! Вот уж от кого не ожидала. Лет шестьдесят проспал – и вдруг проснулся!»

Все две недели до Рождества Марилла чувствовала: что-то с Мэттью нечисто. Отгадка нашлась только в сочельник, когда миссис Линд принесла в Зелёные Мезонины новое платье. В целом Марилла держалась достойно, хотя и вряд ли поверила дипломатическому объяснению миссис Линд, что платье доверили шить не ей, чтобы Энн не узнала о подарке раньше времени.

– Так вот почему Мэттью ходил с таким таинственным видом да всё посмеивался? – сказала она довольно сдержанно, но без злобы. – Так и знала, что он затеял какую-то глупость. Что ж, надо сказать, Энн в новых платьях не нуждалась. Осенью я уже сшила ей три добротных, тёплых и практичных платья, а всё остальное – излишняя роскошь. Да на одни эти рукава ушло столько ткани, что хватило бы ещё на целую блузку. Мэттью, ты только потворствуешь её самолюбию. Ей и так уже тщеславия не занимать. Ну надеюсь, она наконец будет довольна, а то столько мечтала об этих нелепых рукавах, хоть и просила у меня их только однажды. С каждым днём они всё больше и смешнее. Ну прямо надувные шары! Если так и дальше пойдёт, то через двери в них придётся боком проходить.

Мир встретил рождественское утро в прекрасном белоснежном убранстве. Декабрь выдался на редкость мягким, и все уже думали, что на Рождество снега не будет, однако за ночь Эвонли преобразился. Энн восторженно выглянула из окна, покрытого морозным узором. Ели в Лесу Призраков застыли в пушистом великолепии, берёзы и дикие вишни надели жемчужные ожерелья, вспаханные поля покрылись волнистым белым покрывалом, а воздух наполняла великолепная морозная свежесть. Энн, напевая, сбежала вниз, и её голос звонким эхом наполнил дом.

– С Рождеством, Марилла! С Рождеством, Мэттью! Какое сегодня чудесное утро! Я так рада, что выпал снег. Без него Рождество кажется каким-то ненастоящим, правда? Таким тусклым, коричневым и серым. Хорошо, что в этом году всё белое. И… ой… Мэттью, это мне? О, Мэттью!

Мэттью застенчиво развернул свёрток и протянул Энн платье, бросая смущённый взгляд на Мариллу, которая с преувеличенным пренебрежением наполняла чайник, но на самом деле весьма заинтересованно наблюдала украдкой.

Энн взяла платье и замерла в благоговейном молчании. Как оно было прекрасно! Его мягкая ткань красивого коричневого оттенка переливалась словно шелк, по юбке шли изящные оборки, верх был искусно украшен складочками по последней моде, а горловина – нежнейшим кружевом. А рукава! О, рукава были настоящим совершенством! От запястья до локтя шли длинные манжеты, а над ними – два роскошных буфа, разделённых сборками и бантами из коричневой шёлковой ленты.

– С Рождеством, Энн, – робко сказал Мэттью. – Что… что не так? Тебе не нравится? Ну что ты… что такое?..

Глаза Энн внезапно наполнились слезами.

– Не нравится? О, Мэттью! – Энн осторожно повесила платье на стул и всплеснула руками: – Мэттью, оно просто великолепно! Даже не знаю, как я смогу вас отблагодарить. Только взгляните на эти рукава! Ах, неужели я не сплю?

– Ну что ж, давайте завтракать, – прервала их Марилла. – Должна сказать, Энн, что, на мой взгляд, тебе не нужно было ещё одно платье. Но раз уж Мэттью тебе его подарил, то береги его. Миссис Линд ещё передала тебе ленту для волос. Тоже коричневую, в тон к платью. Ну, садись за стол.

– Как я могу завтракать в такой волнительный момент! – в восторге воскликнула Энн. – Завтрак – это слишком обыденно. Я бы лучше полюбовалась платьем. Как я рада, что рукава с буфами ещё в моде! Я боялась, что мода пройдёт, а я их так ни разу и не надену. Я бы этого просто не пережила! И до конца жизни не обрела бы покоя. И как мило со стороны миссис Линд подарить мне к нему ленту! Я чувствую, что теперь просто обязана стать самой примерной девочкой. В такие моменты мне очень жаль, что во мне столько недостатков, и я всегда даю себе слово исправиться. Только вот почему-то очень трудно сдержать обещание, столкнувшись с непреодолимым искушением. И всё-таки я очень-очень постараюсь.

Покончив с обыденным завтраком, Энн выглянула из окна и увидела Диану. Маленькая фигурка в малиновом пальто переходила по белоснежному бревенчатому мосту. Энн стремглав выбежала ей навстречу.

– Диана, с Рождеством! Ах, и какое это чудесное Рождество! Что я тебе покажу! Мэттью подарил мне такое красивое платье, а рукава! Лучше просто не придумаешь!

– Я тебе кое-что принесла, – запыхавшись, проговорила Диана. – Вот, держи. Тётя Джозефина прислала нам огромную посылку, а эта коробка для тебя. Я бы вчера принесла, но было уже поздно, а мне теперь как-то не по себе в Лесу Призраков в темноте.

Энн открыла коробку и заглянула внутрь. Сверху лежала открытка с надписью: «С Рождеством, малютка Энн!» – а под ней пара изящных туфелек с вышитыми бисером носами, атласными бантами и блестящими пряжками.

– Ах, – выдохнула Энн, – Диана, должно быть, я сплю.

– Я думаю, это настоящий подарок судьбы, – сказала Диана. – Как хорошо, что теперь тебе не придется брать туфли у Руби: они тебе на два размера велики, и ты стала бы шаркать. А разве могут феи шаркать? Только подумай, как злорадствовала бы Джози Пай. Кстати, Роб Райт позавчера провожал Герти Пай после репетиции. Можешь себе представить?

В тот день все школьники суетились в радостном предвкушении: им ещё предстояло украсить зал и провести последнюю генеральную репетицию. А вечером с большим успехом прошёл долгожданный концерт. Небольшой зал был переполнен зрителями. Все исполнители превосходно выступили, но ярче всех сияла Энн. Даже завистливая Джози Пай не смела это отрицать.

– Ах, какой восхитительный вечер! – выдохнула Энн, когда после концерта они с Дианой возвращались домой под тёмным, усыпанным звёздами небом.

– Всё прошло как нельзя лучше, – деловито заметила Диана. – Думаю, мы собрали около десяти долларов. Кстати, мистер Аллан собирается отправить заметку о концерте в газеты Шарлоттауна.

– Ах, Диана, неужели наши имена напечатают? От одной мысли у меня мурашки бегут! Ты спела просто восхитительно. Я так гордилась, когда тебя вызвали на бис! Я подумала: «Это мою сердечную подругу так почтили!»

– А тебе как аплодировали! Особенно тому грустному отрывку.

– Ох, я так волновалась. Даже не помню, как очутилась на сцене, когда мистер Аллан объявил меня. Мне казалось, будто ко мне прикованы миллионы глаз. В один ужасный миг я даже подумала, что вовсе не смогу начать, но потом вспомнила, какие у меня прелестные рукава, и собралась с духом. С такими рукавами робеть нельзя. Я начала говорить, и собственный голос показался мне таким чужим. Я просто повторяла текст как попугай. Хорошо, что я так много репетировала на чердаке, иначе бы точно постоянно запиналась. Я хорошо простонала?

– Ещё как! Просто чудесно, – заверила Диана.

– Когда я садилась на место, я увидела, что старая миссис Слоун утирает слёзы. Я так рада, что смогла тронуть чьё-то сердце. Участвовать в концерте – это так романтично! Ах, я никогда не забуду этот вечер!

– А как тебе сценка мальчиков? – спросила Диана. – Гилберт Блайт выступил просто великолепно. Энн, мне кажется, ты к нему ужасно несправедлива. Только представь себе: когда ты убегала после сценки про фей, из твоих волос выпала роза, а Гил её поднял и положил в нагрудный карман. Вот! Ты ведь так любишь романтику, уверена, тебя это порадует.

– Мне совершенно безразлично, что он там делает, – надменно ответила Энн. – Даже думать о нём не хочу.

Тем вечером, когда Энн уже ушла спать, Марилла и Мэттью, впервые за двадцать лет посетившие концерт, засиделись у кухонного очага.

– Что ж, по-моему, наша Энн выступила ничуть не хуже других, – с гордостью сказал Мэттью.

– Да, – признала Марилла. – Она способная девочка. И выглядела очень мило. Я была против всей этой затеи с концертом, но, полагаю, всё же зря. Во всяком случае, я сегодня гордилась Энн, хотя ей об этом не скажу.

– Что ж, я ею гордился и сказал ей об этом перед сном, – отозвался Мэттью. – Нам надо подумать, что мы можем для неё сделать. Скоро школы в Эвонли уже будет недостаточно.

– Ещё есть время, – ответила Марилла. – В марте ей только исполнится тринадцать. Хотя сегодня я вдруг заметила, что она уже совсем большая. Рэйчел сшила платье немного длинноватым, и Энн кажется в нём такой высокой. Она очень быстро учится, и, думаю, лучше всего нам будет отправить её в Королевскую академию. Но поговорим об этом через год или два, а пока рано.

– Что ж, время от времени поразмыслить над этим не помешает, – сказал Мэттью. – Чем больше о таких вещах думаешь, тем лучше.