На только что включившемся экране телефона горит несколько пропущенных вызовов и сообщений.

Мама:

Мне звонили из школы. У нас к тебе много вопросов, юная леди. Ты все еще под домашним арестом, помнишь об этом?

Каллум:

Мне нельзя играть чертов месяц, возможно, больше. Если увижу хотя бы улыбку на твоем лице и подумаю, что ты довольна своей жизнью, я испорчу ее окончательно. И не только тебе.

Лучше бы я не включала телефон. Поставив на блокировку, бросаю его на пустующее переднее сиденье. Положив руки на руль, я опускаю на них голову.

На улице начало темнеть, а я никак не могу набраться смелости, чтобы выйти из машины и зайти домой. Как только я окажусь дома, мне придется решать проблемы. Родители, прогулы, оценки, злые комментарии в интернете и непрочитанные романы, в конце концов. И Сойер. Что мне делать с Сойером? Мысли о его чувствах делают меня счастливой и одновременно самой несчастной на свете.

Не пойму, с каких пор я начала бояться трудностей? Раньше каждая проблема была для меня вызовом, с которым не терпелось расправиться.

Куда делась старая Райли Беннет и как ее вернуть?

Я выхожу из машины.

В доме тихо. Осторожно переступая с ноги на ногу, я стараюсь как можно бесшумнее прокрасться вдоль холла к лестнице.

– Не уделишь нам пару минут? – доносится из гостиной голос папы.

Меня бросает в жар. Подскочивший пульс гремит в ушах так сильно, что начинают болеть виски. Замерев, я крепко зажмуриваюсь. На секунду появляется мысль бросить все и сбежать. Развернувшись, я нехотя пересекаю холл и замираю на пороге гостиной.

Телевизор выключен, папа с мамой сидят на диване в тишине, что пугает меня еще сильнее. Я ожидала увидеть строгие лица, но они оба совершенно спокойны и смотрят на меня даже с сочувствием, словно в чем-то виноваты. В последний раз они выглядели такими, когда мне было шесть лет и им пришлось сообщить, что мой кот по кличке Пончик очень сильно заболел, поэтому врач посоветовал отправить его в лечебный пятизвездочный кошачий спа-отель, в котором он быстро поправится. Оттуда Пончик не вернулся.

– Кто-то умер? – спрашиваю я.

– Только если твое доверие к нам. Милая, – мама использует мягкий тон, похлопывая ладонью по дивану, – присядь с нами, поговорим.

– Можете, пожалуйста, накричать на меня? – Продолжая стоять на месте, я сжимаю пальцами рукава куртки. – Ваше спокойствие пугает на каком-то зловещем уровне.

Прочистив горло, папа подается вперед, упираясь локтями в колени.

– Что с тобой происходит в последнее время, Райли? Нарушаешь обещания, толком не помогаешь по дому, пьешь алкоголь, прогуливаешь школу, нарушаешь домашний арест. И телефон, сколько раз я должен говорить, что твой телефон всегда должен быть включен? Ты всегда должна быть на связи.

Стыд накрывает меня с новой силой. Если в глубине души я рассматривала мысль о том, чтобы рассказать родителям о шантаже Каллума, то сейчас окончательно передумала. Даже не хочу представлять, с каким разочарованием они будут смотреть на меня, если узнают, что я скидывала парню нюдсы.

– Простите. Если бы я сама знала, что со мной происходит. Даже не хочу больше говорить, что этого не повторится.

– По себе знаю, как может душить родительская опека, – говорит мама. – Но мы очень сильно переживаем за тебя. Если тебя что-то гложет, ты всегда можешь поделиться с нами.

– Знаю.

– И мы не осудим, – убеждает папа.

После этих слов я не в силах сдержать скептический взгляд.

– Ладно, хорошо, я могу осудить и поворчать, но ты ведь понимаешь, что я тебя не убью? Я ведь люблю тебя, пусть и совсем чуть-чуть, – шутит он, заставляя нас с мамой вымученно улыбнуться. – Нам позвонили из школы, сказали, что ты сегодня оказалась в мужской раздевалке. В душе.

– Да, – фыркнув, я отмахиваюсь с наигранным смехом. – Там такая забавная ситуация произошла…

– Ты избила Каллума.

– Просто помахала немного полотенцем. Это было больше похоже на танец, а не на драку.

Папа потирает щеку, и я вижу, как ему тяжело сдерживаться, чтобы не улыбнуться.

– Он сильно повредил руку, – говорит мама. – А теперь скажи нам, пожалуйста, он тебя обижает или же…

– Да, мы иногда друг друга обижаем. Все по взаимному согласию, это у нас вместо приветствия.

– Я схожу в школу к его отцу.

Господи, это только еще больше взбесит Каллума! А меня выставят стукачкой, которая лишила Ноттингем спортивной звезды и в придачу ко всему натравила отца.

– Пап, нет, пожалуйста! Только не поход родителей в школу из-за разборки с бывшим, это унизительно.

– Хорошо. – Качнув головой, он потирает грудь. – Райли, я не знаю, что происходит между тобой и Каллумом, но ты должна разделять личную жизнь и учебу, понимаешь? Если не справишься, я пойду в школу и поговорю с ним сам. С ним и его отцом.

– Да, я понимаю. Простите меня, я слишком нервничаю из-за всего сразу. Тяжелый и важный год. У меня такое чувство, что я нахожусь в комнате, где стены надвигаются со всех сторон, а домашний арест только усиливает это ощущение. Я ненавижу расстраивать вас, ребята, но пока не получается иначе.

Мама с папой переглядываются, молча ведя диалог, понятный только им. В такие моменты я всегда вспоминаю Сойера, потому что мы тоже часто ведем немые диалоги, играя в переглядывания без повода и причины. А с Ви и Хлоей мы одним лишь взглядом можем обсудить все сплетни прямо во время урока.

– Мы снимаем домашний арест, – говорит папа и, прежде чем я успеваю рассыпаться в благодарностях, поднимает указательный палец. – Но ты пообещаешь не прогуливать. А еще извинишься перед Фелис за то, что была груба с ней. Мама сказала, что она вчера плакала из-за этого.

– Она одна в чужой стране, – напоминает мама. – К тому же изо всех сил старается подружиться с тобой. Поставь себя на ее место.

– Конечно, я сейчас же пойду и извинюсь перед ней.

Сделав шаг, я останавливаюсь и возвращаюсь.

– Перед тем как я это сделаю, хочу обсудить еще кое-что. Я не могу нести ответственность за поступки Фелис. Я наказана в том числе и за то, что она выпила, но я сама лично не заливала ей в рот алкоголь. Это было ее решение. Я такой же подросток, как и она.

Мама открывает рот, и я тут же вскидываю ладони.

– И я знаю-знаю, мам, ты сейчас скажешь, что, когда решила записать нашу семью в программу по обмену, мы с папой поддержали тебя. Мы поддерживаем тебя во всем, поэтому я прошу к себе того же. Я не могу, не хочу и не буду нести ответственность за нее.

Папа смотрит на маму, ожидая, что она скажет. Закусив губу, она какое-то время молчит, тихонько кивая.

– Ты права, милая. Мы не должны были наказывать тебя за поступки Фелисити, но на нас лежит большая ответственность, она здесь одна, кроме нас, у нее никого, поэтому мы должны присматривать за ней. Я бы и сама это сделала, но кто был бы рад чьей-то маме на вечеринке школьников? Это породило бы лишь насмешки, и ты первая попросила бы меня уйти.

Черт, если бы мама пришла на вечеринку в качестве надзирателя, мне пришлось бы менять школу, а может, даже и город.

– Вы постоянно хвалите Фелис, а меня только ругаете, от этого я чувствую себя… Не знаю, будто лишней, неправильной, словно товар с браком, а вам наконец-то привезли нормальный.

– С ума сошла? – мама так резко подскакивает, что я вздрагиваю. Она в секунду сокращает расстояние между нами и крепко обнимает меня. – Господи, как ты могла подумать такое?

Отстранившись, мама обхватывает мои щеки ладонями и с волнением заглядывает в глаза.

– Выброси эти ужасные мысли из головы. Мы хвалим и подбадриваем Фелис, чтобы она чувствовала себя комфортно, ребенок явно несчастен и запуган, ты же сама слышала о том, как проходила ее жизнь в Манчестере. Райли, ты наша дочь, и мы любим тебя больше всего на свете.

Чмокнув меня в лоб, она снова обнимает меня.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, родная. Мы тебя услышали.

Папа останавливается рядом и сжимает мое плечо. Он не умеет и не любит говорить о чувствах, поэтому с неловкостью топчется на месте.

– Ты ведь знаешь, – говорит он.

Усмехнувшись, я киваю и протягиваю руки, чтобы обнять его.

– Знаю, и я тебя.

Впервые за пару дней я чувствую себя намного лучше. Наконец-то появляется надежда, что все наладится.

Поднявшись на второй этаж, я заглядываю в комнату Фелис. Она не замечает меня, переписывая что-то из учебника в тетрадь.

– Привет. – Я стучу по раскрытой двери. – Это я, твоя ужасная грубая соседка.

Обернувшись, Фелис улыбается и откладывает ручку.

– Рада, что ты дома, мистер и миссис Беннет очень волновались.

– Знаю.

– Ты правда избила Каллума?

– Эм. Он упал, вывихнул руку и теперь пару недель не сможет заниматься спортом. Не буду врать, я чувствую себя ужасно из-за этого, но я начала избивать его не без причины.

Фелис посылает мне вопросительный взгляд.

– Он предложил кое-что пошлое.

– Секс? – шепотом спрашивает она, округлив глаза.

– Мороженое с тройной порцией клубничного топпинга.

По задумчивому лицу Фелисити сложно сказать: поняла ли она, что это был сарказм. Иногда мне кажется, что она выросла не в Манчестере, а всю жизнь провела в подоле юбки Девы Марии и случайно выпала у порога нашего дома.

– Прости за то, что была груба с тобой.

– Ничего.

Понимающе кивнув, она вновь берет ручку и склоняется над тетрадью. Я смотрю на нее какое-то время, а затем бесшумно прикрываю за собой дверь.

Зайдя в комнату, я хочу лишь одного – как можно скорее принять душ и смыть с себя этот день. К сожалению, в душе становится только хуже. В мысли въедаются ощущение мокрого пола под моими коленями и ухмылка Каллума, наслаждающегося моим унижением.

Наспех смыв шампунь с гелем, вылезаю из душа. Пока расчесываю влажные волосы, слышу, как у Фелис тихонько играет музыка. Обычно она слушает Тейлор Свифт вперемешку с музыкой для медитации, но сегодня выбор пал на «Bloodhound Gang». Это одна из любимых групп Каллума, он просто помешан на их звучании и постоянно ставит их песни в машине или на вечеринках. Мысли о нем опять пробуждают картинки из душевой. К горлу поднимается тошнота, и теперь я никак не могу избавиться от образа Фелис, которая сидит в комнате и добровольно качает головой в такт строчкам вроде: «Засунь руки мне под брюки. Спорим, ты нащупаешь яйца».

Как можно скорее я выхожу из ванной, чтобы не слышать эту музыку.

Мне кажется, я теряю последние остатки рассудка, когда вижу на своей кровати Сойера. Он как ни в чем не бывало лежит и читает книгу, словно последних дней, наполненных драмой, никогда не было.

– Можно вопрос? – спрашивает он, не отрывая взгляда от страниц. – У тебя есть хоть одна книга без порно?

Задумчиво оглядывая стеллаж, я пожимаю плечами.

– Разве что учебники, но математика не в счет, там безжалостно имеют мои мозги. Те, что без порно, я обычно отдаю Хлое, ее тошнит от пошлых сцен.

– А что с клитором?

– А что с ним, его видно? – несмотря на шутку, я опускаю подбородок, чтобы на всякий случай убедиться, что действительно одета.

– Почему они используют слово «бугорок» вместо него? Клитор под санкциями?

– Ну, может, так более красиво и литературно?

– Красиво? Звучит как уродливая кочка на дороге.

– Можно просто не читать, если не нравится, тем более если это даже не твоя книга.

– Название, как обычно, великолепно. – Сойер стучит пальцем по обложке с надписью «Запах твоих крыльев».

– Это серия про горячих пилотов. Вторая книга называется «Запах турбулентности».

– Запах турбулентности, – повторяет он, переворачивая страницу. – Это последняя вещь на планете, которую я хотел бы понюхать.

Усмехнувшись, беру тюбик крема и иду к зеркалу. Я мажу лицо увлажняющим кремом, Сойер читает, и ни один из нас не говорит о том, что произошло вчера.

Только взглянув в отражение зеркала за свою спину, я понимаю, что Сойер сосредоточен не на чтении, а на мне. И смотрит так, будто на мне надеты не майка и шорты, а белье от «Агент-Провокатор».

Поймав мой взгляд в отражении, он не пытается сделать вид, что не подсматривал. Больше не делает вид, что ему интересна книга. Мы ведем немой диалог, спрашивая, кто первым перестанет притворяться и заговорит вслух о вчерашнем.

– Ладно, ты выиграл, – сдаюсь я. Обернувшись, прислоняюсь бедром к краю стола и обнимаю себя за талию. – Но разве не ты должен начать первым?

– Так поступают парни в твоих книгах?

– Да, но они обычно чуть дольше обижаются и спят с разными девушками, чтобы заглушить боль после крупной ссоры с главной героиней. Точнее, не спят, а пытаются переспать, но не могут.

– Импотенция?

– Чувства к другой, той самой.

– Понимаю их. Но можно я обойду этап с эмоциональной импотенцией, не буду пытаться спать с другими девушками, а просто поговорю с тобой? – Отложив книгу, Сойер переворачивается на бок и приподнимается на локте. – Я не начинал первым, потому что ждал, когда ты будешь готова и сама захочешь все обсудить. Не хотел давить. Но, как видишь, я справляюсь с этим не самым лучшим образом, ведь как только увидел, что в твоем окне горит свет, то оказался здесь, читающим «Запах облаков».

– Запах твоих крыльев.

– Гномик, если бы ты только знала, насколько сильно мне наплевать, как называется эта книга.

Я нервно дергаю ногой. Сойер же невозмутим, будто этот разговор не может оборвать нашу дружбу навсегда.

– Можешь ответить мне честно, – шепчу я. – Ты хоть немного нервничаешь сейчас?

Прикусив губу, он молчит несколько долгих секунд, а затем медленно кивает.

– Не представляешь насколько. Мне даже немного страшно. Без шуток.

Ладно, его честный ответ доказывает, что мы оба понимаем, насколько серьезен этот разговор, у которого неизбежно будут последствия.

– Но я посмотрел вместе с тобой достаточно девчачьих фильмов, а еще регулярно выслушивал от вас с Зоуи пересказы любовных романов и из этого сделал один очевидный вывод. Знаешь какой?

– Если парень говорит тебе, что вы не можете больше дружить, это означает, что он вампир? Или то, что только в книгах все магическим образом из раза в раз получают оргазм одновременно?

Приподняв уголок губ, Сойер смотрит на меня так загадочно, словно он и правда вампир со степенью магистра по синхронным оргазмам.

– Эти идиоты не разговаривают вовремя, – заключает он, постучав пальцем по обложке книги. – Из-за чего появляется куча проблем.

– Вообще-то если бы герои обсуждали все сразу, то половины сюжетов не было бы. Да и в жизни многие люди не спешат быть откровенными.

– Мы поступим иначе. Наша книга и так уже затянулась, не думаешь?

Сойер похлопывает ладонью по кровати, приглашая меня присесть.

Тяжело сглотнув, я остаюсь на месте, но только потому, что не уверена, что смогу сделать хоть шаг на ватных ногах и не упасть. Клянусь своими книгами, не будь на сегодняшний день проблем с Каллумом, я бы уже давно запрыгнула на Сойера с поцелуями, слезами счастья и любыми видами оргазма.

– Я… Не хочу врать, но не уверена, что смогу быть откровенной на все сто процентов, а ты будешь злиться, потому что ненавидишь недосказанность и ложь.

– Хорошо, если не настроена на откровенный разговор, тогда я лучше почитаю.

И Сойер делает ужасное: слюнявит палец и тянется к раскрытой книге. Я щурюсь.

– Ты не посмеешь.

– О, еще как посмею.

Он с шелестом переворачивает страницу.

Во мне просыпается Халк. Я готова продать душу за то, чтобы целоваться с Сойером Вудом, без остановки обмениваясь с ним слюной и всеми видами ДНК, но я никому не позволю слюнявить мои книги. Пора ввести за это статью. Это аморально и бесчеловечно. И чертов Сойер знает мой триггер.

– Мне мешает это. – Подцепив кончик стикера, он медленно тянет его, отклеивая от страницы, а заодно пытается вызвать у меня микроинсульт.

Я чувствую, как мой глаз дергается в нервном тике. Сойер снова плюет на палец. Кажется, я в шаге от того, чтобы разлюбить этого парня.

Крепко зажмурившись, я вскидываю ладони.

– Ладно-ладно! Я готова поговорить. Только убери свои руки от книги, маньяк!

Не скрывая довольной улыбки, он отодвигает книгу в сторону. С облегчением выдохнув, я потираю лоб, собираясь с мыслями.

– Хорошо. Я правильно понимаю, ты хочешь, чтобы мы, – я прижимаю подушечки указательных пальцев друг к другу, – были вместе и все такое?

После его вчерашних слов мой вопрос звучит по-идиотски, но я слишком сильно хочу услышать это от Сойера, чтобы прокручивать этот момент перед сном снова и снова.

– Пока да.

– Пока? – мой голос почти срывается на писк, что заставляет Сойера усмехнуться.

Он поднимается с кровати. С каждым его шагом мое сердце стучит все громче, а когда Сойер останавливается напротив, я хватаюсь за край стола, чтобы удержаться на месте, потому что ослабевшие колени подводят.

– Мы были друзьями слишком долго, вдруг у нас не будет химии, как в твоих книжных оргиях. – Протянув руку, Сойер касается кончиками пальцев моего предплечья, на которое соскользнула тонкая лямка майки. – Ты так не считаешь?

Он медленно ведет пальцами вверх, чтобы вернуть лямку на место. От этого нежного прикосновения по всему телу пробегает волна мурашек, а в груди разливается тепло, которое с каждой секундой нагревается все сильнее и медленно стекает к низу живота.

Что он там говорил о химии? Милостивый боже, моей химии хватит на нас двоих. Ее хватит на гребаный континент.

Вернув лямку на плечо, Сойер неспешно водит по ней подушечкой большого пальца.

– Мне нужно знать, Райлс. Мои чувства взаимны?

Почему так страшно признаться, даже зная о его чувствах? Почему меня так трясет?

– Думаю, ты и так знаешь ответ, – шепчу я.

– Я хочу услышать это от тебя. – Сойер заправляет за ухо прядь моих отяжелевших влажных волос, почти невесомо ведет костяшками по щеке и соскальзывает к шее, задерживаясь на пульсирующей жилке. – Мы тут разговариваем, помнишь?

– Возможно, у меня есть некая симпатия.

На мой выданный дрожащим голосом ответ он закатывает глаза.

– Ладно, кажется, я люблю тебя, сколько себя помню.

Грудь Сойера поднимается в резком вдохе. Я оглушила его, обездвижила и лишила дара речи. Нас обоих. Мои собственные слова звучат в голове как сигнальная сирена, после которой следует взрыв. Неужели я правда сказала это вслух?

Одно предложение ломает толстую стену лжи, которую я строила годами. И от этого я чувствую себя на удивление легко и свободно.

– Поцелуй меня, Сойер, пожалуйста, – шепотом прошу я. – Желательно прямо сейчас, пока я не упала в обморок от волнения и…

Я не успеваю договорить свою чушь, потому что Сойер обхватывает мои щеки ладонями и целует. Это сокрушительный поцелуй, уничтожающий миллионы моих фантазий, потому что реальность оказывается в разы ярче.

Губы Сойера мягкие, теплые, со вкусом его любимой вишневой газировки. Я задыхаюсь от переизбытка эмоций, колени подкашиваются. Обняв его за шею, я отвечаю на поцелуй с жадностью всех прошедших лет. Как и в любимых снах, мне хочется получить от каждой секунды сполна.

Его тяжелое дыхание опаляет мои губы, а когда он углубляет поцелуй, из моих легких вырывается приглушенный стон. Уже не знаю, я сама села на край стола или меня посадил туда Сойер. Его ладони сжимаются на моей талии под задравшейся майкой. Прямо подо мной лежит учебник, угол которого больно впивается в бедро, но мне плевать. Я развожу колени и притягиваю Сойера еще ближе к себе, и это действие отпечатывается на моих губах его рваным выдохом.

– Сойер, – его имя само по себе срывается с моих губ сквозь поцелуй, разум не хочет верить в происходящее, и я чувствую, как к глазам подкатывают слезы. И я понятия не имею, к какой именно эмоции привязаны эти слезы. Счастье, достижение заветной мечты или страх того, что это снова сон?

Пальцы Сойера проскальзывают вверх по моей спине, тонут во влажных волосах, которые он сжимает в ладони и легонько тянет, заставляя меня запрокинуть голову. Я впиваюсь в его спину пальцами с такой отчаянной силой, что, боюсь, у него останутся синяки.

Сквозь прикрытые веки прорываются слезы, горячие влажные дорожки скользят по моим щекам, но при этом я болезненно счастлива.

О боже, меня целует Сойер Вуд.

Меня. Целует. Сойер.

И это больше чем горячо.

Не думала, что нутро может так гореть, но с каждым прикосновением и движением губ я плавлюсь, внутри назревает что-то мощное, почти звериное, мне едва удается сдержать громкий стон, и я не понимаю, как это возможно от одних лишь поцелуев.

Господи, я действительно готова отдаться ему прямо на этом столе.

Внезапный стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Сойер отстраняется так молниеносно, словно мы репетировали этот момент годами.

– Райли, – зовет мама, – мы решили заказать пиццу, ты будешь?

Дверная ручка поворачивается, а я выдергиваю из-под задницы учебник ровно в тот момент, когда мама появляется на пороге.

– Во-о-от, – протягиваю я, проводя пальцем по страницам. – Теперь ты понял эту формулу?

– Мхм. – Упершись ладонями в стол, Сойер кивает. – Теперь все стало ясно. Спасибо, что объяснила.

Мы оба тяжело дышим, волосы взъерошены, и надо быть идиотом, чтобы не догадаться, что тут только что происходило.

Прочистив горло, мама потирает переносицу, и я вижу, как она маскирует улыбку.

– Рада, что ты заглянул в гости, Сойер. Так что с пиццей, будете?

– С курицей и двойной порцией песто, – отвечаю я.

– Хороший выбор. – Мама посылает мне многозначительный взгляд, явно одобряя не только пиццу. – Ладно, занимайтесь, но дверь я оставлю открытой. Учите формулы аккуратнее, иначе папа точно заколотит окно, ну или какого-нибудь соседского мальчика.

Она делает шаг за порог, но тут же возвращается.

– И подучите анатомию, тот самый раздел с формулой предохранения.

– Мам, пожалуйста! – прошу я, закрывая пылающее лицо учебником.

– Все-все, ухожу.

Проходит несколько долгих секунд, прежде чем я отвожу учебник от лица. Сойер выглядит так, будто вот-вот рассмеется. Его волосы взъерошены, глаза блестят, и в этот самый момент он красивее, чем когда-либо.

– Знаешь, не уверен, что между нами есть химия, – говорит он.

– Да, – отвечаю я, все еще не в силах справиться с тяжелым дыханием и часто вздымающейся грудью. – Было даже немного скучно, я почти заснула.

– Понимаю. Это катастрофа. Снова друзья?

Не выдержав, я глупо прыскаю со смеху и вновь прячу лицо за учебником, как полная идиотка.

– Это я опять иду! – слышится голос мамы. – Уже подхожу к твоей комнате, Райли!

Она осторожно заглядывает, будто за пару секунд мы успели раздеться и начали заниматься сексом, несмотря на открытую дверь.

– Я тут подумала, может, стоит послать Каллуму корзину с маффинами в качестве извинения? Все-таки он не сможет играть какое-то время.

– Вряд ли она его утешит.

– И все же я попробую, – говорит мама, выходя из комнаты.

Каллум Брайт. Черт возьми. Я напрочь забыла о нем, шантаже и угрозах.

– Ты правда избила его? – спрашивает Сойер, присаживаясь рядом на край стола.

– Просто хлопнула полотенцем пару раз.

Кивнув, он берет со стола мои духи во флаконе в виде персика и неспешно вертит в пальцах.

– Удивительно. Говоришь, что он шантажировал тебя нюдсами, затем забираешь слова обратно, а после избиваешь его.

Вздохнув, я сжимаю переносицу, пытаясь набраться смелости.

– Сойер, есть кое-что важное, что точно нужно обсудить. Если мы собираемся… Собираемся продолжить то, что начали только что, я хочу, чтобы какое-то время это оставалось в секрете.

– От родителей? Боюсь, будет сложно, потому что твоя мама наверняка уже радостно звонит моей и рассказывает, какую пиццу мы тут заказывали.

Тяжело сглотнув, я качаю головой.

– Не от родителей.

Сойер вскидывает брови.

– Не хочу афишировать и привлекать к нам лишнее внимание. Только не после всех этих скандалов в интернете. Я слишком устала от сплетен и обсуждений.

Его молчание заставляет мои ладони вспотеть с двойной силой, и я осторожно вытираю их о бедра.

– Хорошо. – Он опускает ресницы. – Сколько времени тебе нужно?

– Не знаю. Как минимум месяц. – Вспомнив разгневанное лицо Каллума, я едва сдерживаю недовольный стон. – Может, два.

– Для маленьких принцесс.

– Что?

– На флаконе написано, что это парфюм для маленьких принцесс.

Да, я пользуюсь детскими духами. Не вижу в этом ничего криминального.

– Это не мои, Фелис оставила.

Сойер снимает крышку и подносит ее к носу.

– Твой запах. Ты всегда пахнешь персиком.

От его слов я почему-то хочу разреветься. Губы болят от желания целовать его без остановки, но я неподвижно сижу и судорожно пытаюсь понять, о чем Сойер думает.

– Я влюблен в тебя уже очень давно, думаю, что с самого детства, просто не осознавал. Полное осознание того, насколько сильно и серьезно я влип, было слишком внезапным и чертовски напугало меня. Это произошло прошлым летом. Ты сказала, что уезжаешь с родителями на две недели на озеро Тахо и там будет плохая связь, так что у нас вряд ли получится общаться. Мне стало страшно от того, какую панику я испытал. Не видеть тебя и не общаться целых две недели. Черт возьми, это же целая вечность.

Я тогда подумала то же самое.

– Ты уехала, и все вокруг вдруг потеряло смысл, стало неинтересным. Игра на гитаре, работа в сервисе, тусовки с «Мерсер». Я запаниковал. Чертовски сильно запаниковал. Понимал, что происходит, но не хотел этого. Не хотел влюбляться в тебя, но это уже произошло и осознание было как удар по морде. Это разрушило бы нашу дружбу. А вдруг не получится, вдруг не взаимно, и что тогда? Я потеряю самого близкого мне человека. Потеряю тебя.

В глазах Сойера отражается знакомый мне страх. Если чувства не взаимны, это убивает дружбу. Если взаимны – есть большой риск потерять ее в будущих отношениях. Бывшие любовники не дружат, они двигаются дальше и впускают в свою жизнь новых людей.

– Я решил игнорировать это чувство, шел четко по схеме парней из твоих любимых книг. К тому же незадолго до этого я начал встречаться со Стефани. Поначалу она была милая, смешная, но она не была тобой, Райлс. Мне хотелось верить, что это пройдет. А потом ты вернулась. Помнишь тот день? Было очень жарко, и ты предложила съездить на озеро.

Усмехнувшись, Сойер проводит ладонью по лицу.

– Твое гребаное белое бикини. Я бросился в озеро со скоростью ракеты и радовался, что вода была холодной.

– В тот день ты был груб со мной и сказал, что серьезно влип в Стефани.

– Ты прыгала в воде прямо на меня. Я мог контролировать свои слова и действия, но ничего не мог поделать со стояком. Мне казалось, я сойду с ума, Райлс. Боялся выдать себя. Ты без остановки прикасалась ко мне и спрашивала, почему я такой раздраженный, поэтому я ляпнул чушь про Стефани.

Погодите, я осталась с разбитым сердцем и без девственности из-за своего же бикини? Сегодня же отпишусь от «Интимиссими»! Они навсегда лишились клиента.

– В какой момент ты решил, что пора рискнуть и рассказать мне?

– Прозвучит странно, но когда мы лежали тут и ты рассказывала про сюжет той книги, где у всех члены разных температур, а я подумал, что могу пролежать так с тобой, слушая эту чушь хоть целую вечность. Дело не в том, что я чувствую без тебя или рядом с тобой. Дело в том, как я себя чувствую, когда ты смеешься или плачешь, Райли. К слову, в обоих случаях я хочу поцеловать тебя. Если ты улыбаешься, то я тоже, если плачешь, то я хочу испепелить того, кто тебя обидел. Дело просто в тебе. В твоем упрямстве и чувстве юмора. В твоем смехе, веснушках, любви к ужасным книгам и уродливому цвету.

Я смотрю на лаймовую резинку на его запястье и вспоминаю, как Сойер забрал ее у меня перед самым отъездом на озеро Тахо. Он носит ее с тех самых пор, как осознал свои чувства ко мне. И эти чувства были у меня на виду все это время.

– И я бы мог прятать гитару в другом месте, но прятать ее здесь означает, что я лишний раз увижу тебя.

Опустив флакон на стол, Сойер пожимает плечами.

– Я устал притворяться. Устал врать самому себе и прятаться от своих чувств. Поэтому не хочу скрываться. Неделя, две – понятно, но ты просишь месяцы. Я не хочу и не буду играть в эти игры, Райли.

Он поднимается, а мое сердце с грохотом падает.

– Скажешь, если передумаешь, идет? – Склонившись надо мной, он опускает ладонь на мой затылок и оставляет поцелуй на лбу.

Сойер идет к окну, а я, опомнившись, подскакиваю с места.

– Я правда хочу быть с тобой и знаю, что у нас все получится. Сойер, пожалуйста, мне просто нужно немного времени.

Стыдно признаваться в этом даже самой себе, но я слишком близка к тому, чтобы второй раз за день упасть на колени, но теперь уже по собственной воле.

– Оно у тебя есть, Гномик, – отвечает Сойер перед тем, как уйти.

Он не сказал вслух о том, что, пока я не приму решение, мы будем избегать общения. Не сказал, что теперь между нами будет висеть неловкость. Не сказал, что это конец нашей дружбы и только от меня зависит, останемся мы в жизни друг друга или нет.

Не сказал, но мы оба это знали.