В современной литературе, той, что воспринимается нами не как завершенная история, а как процесс или картина, развертывающаяся перед нами, появились новые мотивы, которые все настойчивее звучат последние несколько лет. Эти мотивы создают иные «ценностные центры» в «идеологическом кругозоре» современности, как сказал бы М. Бахтин. Они, сталкиваясь друг с другом, притягиваясь и отталкиваясь, образуют, на первый взгляд, хаотическое движение, в котором, впрочем, можно увидеть некоторые вполне четко прорисованные узоры, которые и формируют проблематику современной русской литературы и те смыслы, которые она в себе несет.
Обращение к этим ценностным центрам или социокультурным проектам, которые формирует современная литература, показывает, скорее, не обретения, а потребность в обретении. Литература как сфера общественного сознания фиксирует драматическую нехватку неких ценностей, неких бытийных онтологических ориентиров современного человека и в то же самое время обнаруживает тщетность попыток их обретения.
Попытаемся обозначить некоторые из этих ценностных центров.
Один из них можно определить как «отчаяние вакуума». Герои этих произведений тщетно пытаются обнаружить для себя некие бытийные опоры в большой истории, ощутив собственную причастность к ней. Главный герой романа Александра Проханова «Господин Гексоген» ищет для себя опору в одряхлевшей партийной идеологии, в изжившем себя культе Ленина, в попытках силовой борьбы. Захар Прилепин, автор нашумевшей в свое время повести «Санькя», показывает идеологию и политическую практику нацбола как иллюзию наполнения жизни подлинными социальными ценностями. Герой романа «Асфальт» Евгения Гришковца, современный бизнесмен средней руки, потрясен убийством близкого человека. Он пытается расследовать это убийство, однако неожиданно оказывается перед перспективой бандитской разборки, которая тоже кончается пшиком, к чему добавляются еще и семейные неурядицы. Три завязки романа оказываются ложными – роман с таким героем так и не смог начаться. «Грибной царь» Полякова показывает пустоту жизни современного предпринимателя, мечта которого о Грибном царе как символе удачи и обретения нравственных опор оборачивается крахом: найденный Грибной царь весь сгнил изнутри.
Следующую точку в нашем сегодняшнем литературном кругозоре можно определить так: «время как не время». «Времени нет!» – открыто заявляет о проблематике своего неисторического романа Евгений Водолазкин. В самом деле, показывая ощущение времени средневековым человеком, писатель обнаруживает совсем другое понимание времени: оно лишено своего течения, длительности. Все исторические события в определенной степени одновременны. Зримым доказательством этой очень сильной художественной гипотезы оказывается эпизод, когда ангел, несущий ко Всевышнему душу Амброджио, видит другого ангела, которого спустя четыре столетия поднимает вверх огромная железная птица – это вертолет, с помощью которого был поднят вверх ангел, осеняющий крестом Сенатскую площадь в Петербурге. Однако попытка соединить воедино все времена привела к тому, что время, скорее, распалось: постмодернистская деконструкция русской истории, предпринятая Водолазкиным, привела и к деконструкции времени. О времени как о величайшей иллюзии склонен говорить и Анатолий Ким в романе «Радости рая».
О том, что распалась связь времен, пишет Юрий Поляков в романе «Любовь в эпоху перемен», сопоставляя ожидания, которые давала эпоха 90-х, с теми результатами, к которым в итоге мы пришли. Надежда обернулась иллюзией, и так нас обманула сама история, о чем с грустью пишет Поляков, рассказывая о последнем дне своего героя, действительно ставшего жертвой несбывшихся исторических и личных ожиданий. К такой интерпретации времени отчасти примыкает и Алексей Иванов в своем романе «Ненастье».
Еще одной точкой, вокруг которой группируется проблематика современной литературы, становится «лагерь». При этом тематические границы ее расширяются: это может быть и ГУЛАГ («Вечная мерзлота» Терехова), и поселок, основанный спецпереселенцами, в основном раскулаченными («Зулейха открывает глаза» Гузели Яхиной), и Соловки 20-х годов («Авиатор» Евгения Водолазкина, «Обитель» Захара Прилепина), и пионерский лагерь позднесоветского времени («Пищеблок» Алексея Иванова). Лагерь мыслится как форма социального бытия, и современная литература стремится исследовать его законы, находя его негативные и, к удивлению, светлые черты.
«Ностальгия» – еще одна точка на сегодняшней литературной карте. Жанр романного цикла «Совдетства» Юрия Полякова трудно определить: это роман-ностальгия, отправляющий читателя вслед за автором на поиски утраченного времени. С типологической точки зрения трилогия Полякова близка знаменитому фильму Феллини «Амаркорд» («Я вспоминаю»). Эти воспоминания ценны сами по себе: автору удается заставить своего читателя испытать ностальгию по 60-м годам, а тех, кто не застал то время – полюбить идеализированные образы советской эпохи; но они ценны еще и воистину акмеистическим вниманием к деталям быта: цвету абажура в московской квартире (кто сейчас знает, что это такое?), интерьеру, предметам сервировки стола, отполированной морде собаки пограничника на станции метро «Площадь революции», а отсюда уже путь к московской мифологии, живущей и в нашем сегодня: попав на «Площадь революции», посмотрите, как и по сей день сверкает довольная морда пса, старожила московского метро!
История с ностальгией отчасти повторяет спустя сто лет полемику с символистами, которую вели акмеисты: современная литература тоже немного устала от бесконечных условностей постмодернистов, которые в своих деконструкциях приучили читателя не принимать все буквально (иначе непременно тотчас вляпаешься), понимать, что отрубленные Романом головы односельчан, чем он занимается с энтузиазмом мощной овощерезки, лишь сложная художественная условность, а роман – не герой, а всего лишь жанр.
Да и с символизацией обыденного литература, как и сто с лишним лет назад, немного перестаралась: чего стоит один лишь «Господин Гексоген» Проханова или, того хуже, «Псоглавцы» Иванова, где оборотни пытаются выдавать себя за подлинных героев современной деревенской прозы. Да и в «Пищеблоке» подростковые истории про вампиров вдруг получают воплощение в образе настоящего вампира, он же – герой Гражданской войны, мирно доживающий свой век на даче в год XXII Олимпийских игр 1980 года.
Повторимся: все это с неизбежностью привело к усталости от постоянной символизации. Сложилась ситуация, точно описанная Мандельштамом: «Образы выпотрошены, как чучела, и набиты чужим содержанием… Восприятие деморализовано. Ничего настоящего, подлинного. Страшный контрданс «соответствий», кивающих друг на друга. Вечное подмигивание… Роза кивает на девушку, девушка на розу. Никто не хочет быть самим собой… Русские символисты… запечатали все слова, все образы, предназначив их исключительно для литургического употребления. Получилось крайне неудобно – ни пройти, ни встать, ни сесть… Вся утварь взбунтовалась. Метла просится на шабаш, печной горшок не хочет больше варить, а требует себе абсолютного значения (как будто варить не абсолютное назначение)»[12]. Размышляя о необходимости преодолеть мироощущение символистов, Мандельштам иронично утверждал, что в созданном ими пространстве невозможно и страшно жить: даже свечу нельзя зажечь, потому что ее пламя тут же обернется мировым огнем.
Статья «О природе слова» публиковалась в сборнике 1922 года, но отражала общее для акмеистов на стадии формирования их творческой программы стремление отказаться от символистского взгляда на мир. Их программное устремление – к изображению подлинного, к эстетическому претворению насущного, к наслаждению вещным и к отказу от мирового и запредельного. В. М. Жирмунский так описал умонастроения новой школы: «Кажется, поэты устали от погружения в последние глубины души, от ежедневных восхождений на Голгофу мистицизма… Хочется говорить о предметах внешней жизни, таких простых и ясных,… не чувствуя при этом священной необходимости вещать последние божественные истины. А внешний мир лежит перед поэтом, такой разнообразный, занимательный и светлый…» Размышляя о произведениях акмеистов, Жирмунский констатировал, что из них исчезает «и та особенная окраска, которая придается всякому переживанию мистическим присутствием бесконечного в конечном: вместо религиозно-мистической трагедии рассказывают простую и интимную жизненную повесть»[13].
Именно такую простую и интимную жизненную повесть рассказывает Ю. Поляков в каждом из романов «Совдетства», с любовью представляя бытовые детали домашней кухни, московского метро, булочной-кондитерской, московского двора, интимные переживания молодого человека. Но и писатели, которым литература вроде бы обязана излишним мистицизмом и «контрдансом соответствий», тоже идут подчас по этому пути. К милым сердцу вещам обращается В. Сорокин в рассказе «Кухня», Т. Толстая в «Изюме».
Историческая тема тоже очень востребована современной литературой. Среди наиболее ярких явлений можно было бы назвать «Тобол» Алексея Иванова и роман «Сад» Марины Степновой. Тема эта развивается сегодня в двух направлениях: с одной стороны, происходит переосмысление старых мифов и даже отказ от них, с другой стороны, формируется новая мифология. Одним из ярких примеров подобного движения становится масштабное полотно А. Иванова «Ненастье».
Это произведение нельзя назвать романом о современности, хотя события «Ненастья» происходят в первое десятилетие нынешнего века, но ретроспективные части романа обращаются не только к 90-м годам, но и к афганской войне. Сюжетом романа становится своеобразная смена мифов о тех или иных значимых периодах нашей истории: об Афганистане, о выходе из войны, об афганском братстве, перерождающемся незаметно в вооруженную борьбу организованных бандитских группировок, о создании чиновничьей иерархии, которая полностью перемолола высокие иллюзии бывших «афганцев».
В этом романе появляется еще одна важная тема, которая, возможно, скоро станет одной из центральных: это поиски современного лидера, человека, способного возглавить движение. На эту роль претендует Леха Лихолетов, переживающий перерождение из Робин Гуда, возглавляющего афганское братство и претендующего на некое политическое лидерство, в главаря одной из криминальных ОПГ. При этом сама эта эволюция почти не замечается им.
Фигуру авторитарного лидера, классического манипулятора рисует Алексей Поляринов, автор романа «Риф». Перед нами предстает американский профессор русского происхождения, превращающий студентов своего семинара в послушных зомби. Вернувшись в Россию, он организует секту, во главе которой становится сам. Сектанты добровольно расстаются со своим имуществом, отказываются от родных, видя свою новую семью в секте.
Марина Степнова в романе «Хирург» воспроизводит еще более страшную ситуацию: создавая образ своего персонажа, жесткого и безжалостного хирурга, руководителя клиники, она показывает Шарикова, ставшего профессором Преображенским. Таким образом, в современной литературе тема лидера предстает, если воспользоваться словом В. Маканина, как тема антилидера.
Эти точки тематического напряжения находятся сейчас в становлении. Литература пока еще не обрела четко зафиксированных ценностных центров в своем идеологическом кругозоре. Возможно, некоторые из обозначенных здесь скоро станут доминирующими, какие-то окажутся периферийными. О том, что современное состояние литературы является промежуточным, этапным, связанным с расширением тематического спектра, со стилевыми поисками, говорят еще несколько обстоятельств.
Дело в том, что современная литература не стала (пока?) важнейшей сферой формирования общественного сознания и обретения национально значимых смыслов. Это проявляется, в частности, в том, что современная литература не создала прецедентных текстов – тех, чьи фрагменты цитируются и опознаются в каждодневном обиходе. Такие тексты сформировала классическая литература: почти каждая фраза комедии Грибоедова «Горе от ума» опознается как прецедентная и в этом качестве цитируется; фраза «Друг мой Аркадий…» («Отцы и дети» И. С. Тургенева) не требует продолжения. Такие примеры можно множить и множить. Их давала обществу литература еще на рубеже 80–90-х годов. Но ни один текст современной литературы не стал еще прецедентным. Вряд ли мы сможем цитировать какое-нибудь произведение современной литературы в надежде быть понятым собеседником.
Современная литература не дала ни одного культурного героя, упоминание о котором вызывало бы общие ассоциации, таких, например, как Киса Воробьянинов, Остап Бендер, инженер Щукин или же Василий Теркин. Она не сформулировала своеобразных паролей, которыми могли бы определять друг перед другом свои позиции люди сегодняшнего дня. А они были в ходу еще относительно недавно: белые одежды, манкурт, котлован, «Вам, из другого поколенья», шарашка, Архипелаг ГУЛАГ… Иначе говоря, современная литература не успела (пока еще?) сформировать ту общность паролей, культурных героев, прецедентных текстов, которую русская литература всегда формировала и которую можно назвать культурным кодом эпохи.
Витек, незадачливый персонаж романа Ю. Полякова «Козленок в молоке», помимо набора из двенадцати фраз, с помощью которых повествователь собирается сделать из него писателя с репутацией, время от времени должен в задумчивости крутить кубик Рубика и на вопрос, в чем смысл этого вполне бессмысленного занятия, отвечать: «Ищу культурный код эпохи». Витек, помнится, такого культурного кода не нашел, но его ненаписанный роман «В чашу» стал впитывать в себя самые разнообразные интерпретации – от леволиберальных, как сказали бы мы сейчас, до самых что ни на есть почвенных. Эта гротескно-комическая ситуация имеет, как ни странно, и некую вполне серьезную составляющую, которая отражает самую суть литературы: она касается ее способности накапливать и собирать смыслы. Возможно, сейчас, при внешней хаотичности и бессистемности литературного процесса, идет постепенное обогащение смысловой сферы литературы и поиски тех самых культурных кодов эпохи. Очень хочется надеяться, что они не останутся на уровне кубика Рубика, который перебирает Витек, а вырастут во что-то действительно социально и национально значимое.