Чтобы понять, что происходило в окрестностях Доброго городища во втором и в третьем десятилетии XVII века, нужно пристальней взглянуть на общую обстановку в Русском царстве. Итак, Смутное время закончилось, враги, в первую очередь поляки и крымские татары, заняты своими внутренними проблемами или войнами с другими соседями. Выбранный царь молод. Полномочий у него не очень много. Он – не единовластный правитель. Тысячи и десятки тысяч людей согнаны Смутой с насиженных мест. В то же самое время жизнь постепенно начинает налаживаться, раны затягиваются, шрамы перестают болеть и кровоточить, люди потихоньку приспосабливаются к новым условиям. И они вдруг открывают для себя неизведанные далёкие земли, интересоваться которыми до Смуты не было необходимости. Речь идёт и о Западной Сибири, и об Урале, и о чернозёмных землях в Диком поле, и о казачьих землях на Дону. О Черноземье здесь уже много было сказано, и ещё больше будет поведано ниже. Интересными были взаимоотношения Большой земли – глубинной Руси с вольным Доном. И эти взаимоотношения напрямую касаются основной темы данной книги – заселения, освоения и развития окрестностей Доброго городища.

До весны 1627 года движение на ту часть Дона, которая была заселена исключительно казачеством, и обратно с Дона на Русские земли, царём и правительством практически не ограничивалась, до тех пор, пока царь не запретил всем подряд русским людям бесконтрольно перемещаться с Руси на Дон и обратно. Поводом для запрета стал инцидент около крепости Валуйка. Чашу царского терпения переполнило нападение людей славянской наружности на татар, отправлявшихся к посольскому размену. В октябре 1627 года (год начинался 1 сентября, октябрь был вторым месяцем в году, а январь пятым месяцем в году) в окрестности крепости Валуйки на размен на речку Ураеву пришли крымские «встрешники» князь Мустофа Сулешев со товарищи и, видимо, привели русских пленников, рассчитывая получить за них хороший выкуп. Они известили окольничего Льва Ивановича Долматова-Карпова, что на них идут со степи воры – донские казаки, и что ведут они с собою «отгонных» (украденных) лошадей, ранее принадлежавших крымским татарам. «Воры» сказались не донскими казаками, а «камышниками», мол, «ходили за зверем, а иные для рыбных ловель». Что за чу́дные наименования были у охотников – «камышники»! Окольничий Долматов-Карпов уговорил казаков-камышников не нападать на людей Мустофы Сулешева, а позже реквизировал у них третью часть лошадей из их табуна. Казаки почти все сплошь оказались русскими людьми, отправившимися торговать с материка на Дон. Именно после этого случая царь и его московское правительство вознамерился узнать, кто ходит на Дон и с какой целью. Хотя цель была очевидной – покупка доброго ногайского коня, а лучше трёх или пяти коней. А ещё царя интересовал вопрос, не завели ли воеводы окраинных городов личный, своекорыстный торг в обход государевой казны.

Для выяснения всех обстоятельств из Москвы были посланы сыщики. В Курск и Белгород поехал Никита Иванович Беклемишев. В Елец и Воронеж – Иван Юрьевич Тургенев. Сыщик Беклемишев быстро выяснил, что через притоки Дона – реки Северский Донец и Оскол, из Белгорода и его окрестностей, а его коллега Тургенев узнал, что из верховья Дона, а также по рекам Воронеж и Сосна вниз на Дон ходят: представители всех существующих на Руси сословий и обладатели очень многих профессий. Попы ходили, в том числе вдовые, их дети и племянники, дьяконы, церковные дьячки, протопоповы дети, монастырские крестьяне, монастырские бобыли, в том числе «новоприхожий бобыль» (не успел к монастырю прибиться и уже куда-то подался), «монастырские детёныши» (что за птица такая, можно только догадываться), протопоповы бобыли, попа крестьяне, попа бобыли, монастыря часовник. И посадские люди – чернослободцы, на Дон ходили. А также ямщики, дворники, крестьяне барские, по приказу помещика, и черносошные, по своей воле, бобыли и их дети, гулящие люди их дети и родственники, приказчики бояр бывали там. В особенности любили походы на Дон люди боярина Ивана Никитича Романова, то есть родного дяди царя. А боярина князя Ивана Борисовича Черкаского приказной человек Андрей Раков сказал торговым людям из Зарайска, решившимся отправиться в долгий путь, что у него сын на Дону Иван. И послал с ними к нему «грамотку», чтобы тот шёл к Руси. А ещё нам известно, что москвитин гостиной сотни торговый человек, то есть богатый купец, ходил на Дон. Различные мастеровые и ремесленники есть в списках: сапожники, портные, овчинники, кузнецы, казённый ложечный мастер, «селитренова мастера детина», «серебреной мастер». Один деклассированный сын боярский, то есть бывший дворянин, рассказывал: «…а взят де он был в полон в Литву двунатцати лет и был в полону в Литве петнатцать лет и вышед ис полону жил два года в наймех у селитреника», а потом отправился к донским берегам. Селитренник – это пороховых дел мастер. Среди служилого сословия было много охотников до донской торговли и разбоя: и стрельцы, и пушкари, и воротники, и дети станичных ездоков, и станичные атаманы с казаками, и вольные казаки, и полковые казаки, и донские казаки, поступившие на царскую службу, и беломестные казаки, и днепровский казак из Тулы, и дети боярские, и неслужилые дети боярские, и всех их братья, зятья, племянники, свояки и другие «сродственники» отправлялись к донским берегам. Один молодой парень, упомянутый в документе, уже не помню, из какой он был страты, «ходил де он на Дон бегоючи от отца своего».

Только из означенного архивного документа мы узнаём, что на Дон ходили жители Белгорода, Курска, Воронежа, Ельца, елецких станов Бруслановского и Воргольского, Москвы, Зарайска, Калуги, Ряжска, Скопина, Белёва, Серебряных Прудов, Тулы, Лебедяни, Лебедянского уезда Доброго городища, Данкова, Ржева, Орла, Валуек, Михайлова, Ливен, Комаринской волости, Козельска, Кром. Воронежцев ходило так много, что сыщику Ивану Тургеневу пришлось отдельные операции проводить в различных районах Воронежа – в Чижовской Поляне, в Выползовой, в Напрасной, в Затинной, в Пушкарской и в Оброчной слободах. А в стрелецкие и казачьи слободы его не пустили.

А ходили русские люди на Дон, как в верхние городки, а именно, они бывали: «в первом городке в Мигулине», в «верхнем городке Распопине», у устья Хопра в острожке, «а в том острожке живут донские воры, которые ходят воровать на Волгу», так и на низ. Из нижних населённых пунктов на Дону упомянуты: Яр, Съезжий Яр, на Яру Мацкая станица, Черкасский городок, Бабий городок, станица Косова, станица Ивана Васильева, станица Хоненева, станица Уколова, Нижний острожек. К сожалению, местонахождение многих из перечисленных выше городков, станиц и острожков, учёные вряд ли смогут локализовать.

Путь на Дон через Белгород и Валуйку явно уступал в значимости более проторённой дорожке. Основным был путь из верховий Дона, из тех мест, где река становится судоходной, мимо Воронежа и далее вниз по течению. В этом маршруте ключевыми точками были города Елец, Лебедянь и Воронеж. Не отставало от соседей и бурно развивающееся село Доброе Городище с окрестными сёлами, например, с селом Каликина Поляна. Из Ливен, Мценска, Черни и даже Орла удобнее всего было отправляться на Дон судами из Ельца по реке Сосне, предварительно добравшись до Ельца сухопутным маршрутом. У путешественников с севера путь лежал до Лебедяни. Из Ряжска и Шацка, скорее всего, люди ехали как раз в верховья реки Воронеж, в том числе, и в окрестности Каликиной Поляны. У елецкого и лебедянского воевод русским людям обязательно нужно было получать грамоту, разрешающую посещение Воронежа. «Приехав на Елец и роспродав лошеди купя запасу пошли судном на Воронаж», – сообщают русские торговые люди. «А накладовали запас в струг на Лебедяни», – дают показания другие. Получается, что в Елец или в Лебедянь купцы добирались на подводах, здесь продавали «простых» (не ногайских) лошадей и телеги, закупали муку, сухари, вино и шли на судах вниз по течению.

Затем заходили в Воронеж и получали у воевод проезжую память в казачьи земли. Проезжую память забирали «заставщики» на заставе в Борщёвском монастыре, который находился в тридцати пяти верстах южнее Воронежа. Это был своеобразный пограничный пункт. Говорить, что граница была на замке, не приходилось. Торговцы, идя на Дон, «не заимав Воронажа» проходили «Донам мимо Борщов монастырь слышучи твой государь сыск про тех воров на Воронежи», обходя Воронеж и заставу стороной. Сыщик Иван Тургенев, который, напомню, вёл расследование в Ельце и в Воронеже, сообщает государю и нам: «А прежде сево была в том Борщове монастыре блаженый памети при царе Фёдоре Ивановиче и при царе Борисе с Москвы крепкая застава для всяких воровских людей. А нонеча государь в Борщове монастыре заставы нет. И воры всякии проходят мимо Борщов монастырь. А посылают государь с Воронежа воеводы детишек боярских воронежцов. Они на заставе и не стоят. (…) А без заставы государь в Борщове монастыре быть не уметь потому што всякому воровскому человеку пристанища тут с Волги выйдет вор или з Дону или откудова нибудь. Причал всем тут». Царь Фёдор Иванович, это ещё ХVI век. Борщёв монастырь функционировал ещё при нём. И с порядком при царе Фёдоре Ивановиче обстояло лучше, чем при царе Михаиле Фёдоровиче. Вот новый царь и взялся наводить порядок.

В большинстве случаев целью поездки на Дон было вызволение родственников из полона или встреча родственников, накануне вышедших на Дон из Азова. Торговые люди Руси писали в своих объяснительных записках, что дошёл до них слух, что, дескать, их дядя или тётя, или брат вышел из полону из Азова на Дон. Как мог дойти слух в Тулу, Зарайск, Калугу или Москву? Только ножками. То есть его другие торговые люди, только что вернувшиеся с Дону, приносили. В Белгороде во время допроса наиболее откровенные торговцы докладывали сыщику Беклемишеву, что, мол, у нас тут все без исключения на Дон ходят. Судя по всему, из городов, расположенных значительно севернее Белгорода, на Дон ходили все кому было не лень. Примечательно, что многие русские люди в расспросных речах сетовали: «…а заповеди государевы о том мы не слыхали». То есть запрета донской торговли царём до 1627 года не существовало, а если была таковая, то о ней мало кто знал. Вот люди и шли.

Царь Михаил Фёдорович попытался запретить это бесконтрольное движение. Но, как мне кажется, простой народ запрет ещё многие десятилетия предпочитал не замечать. Видимо, чиновники на местах тоже – ведь, проходя пограничный город, торговый человек обязан был заплатить пошлину. А куда он там пошёл, выйдя за пределы города, зачастую мало кого волновало.

Русские люди в первую очередь шли за братьями, за сёстрами, за матерями, отцами, тётями и дядями. В большинстве случаев путешественникам свою родню сыскать на Дону не удавалось. Хотя один-два примера в деле есть, что счастливая встреча произошла и что семью удалось воссоединить. Не исключено, что поиск родни для многих был лишь предлогом. Многие допрашиваемые честно сообщали, что отправлялись в путь для конской покупки из бедности. Чаще всего с Руси путешественники уходили весной, а на Русь возвращались осенью.

Сыщик Иван Тургенев писал царю, что «у ельчан у детей боярских и у козаков служилых и у крестьян топеря воруют на поле дети и братьи и племянники», причём «воруют» годами, а семьи путешественников мирно живут в домах отцов и братьев, пока добытчики находятся на вахте. У одного сына боярского брат ненадолго приходил, а потом «укрался опять на низ». И так без конца, массово, повсюду.

В Беле-городе Никита Беклемишев обнаружил подозрительную активность белгородского воеводы князя Михайлы Козловского. Сам лично белгородский воевода свои товары на Дон не отправлял. Ему это было без надобности. Потому что белгородцы, куряне, жители Кром, Рыльска и других городов, отплывавшие на Дон из Бела города, «давали на Беле городе воеводе з будары по два рубли». Два рубля это стоимость лошади. А будар разом отправлялось то тридцать, то пятьдесят, то сто, а иногда и с двести. Вот и считайте, на сколько голов за лето пополнялся новый личный табун князя Козловского.

Гости Бела города, те же куряне-курчане, приехав на место на подводах, ждали, когда соберётся очередная экспедиция. Приехав, гости первым делом шли в кабак. Не пить, нет – платить кабацкому голове пошлины – алтына два-три или немного больше, в зависимости от того, сколько товара везли. Алтын – это три копейки. Монеты такой в ходу не было. Алтынами тогда считали наличность. Торговые люди, пока ждали отправки, жили у детей боярских в близлежащих от Бела города деревнях, платя за постой. Такое ожидание могло продолжаться две-три недели. Всё это известно из расспросных речей. Ещё известно, что караван, состоящий из нескольких десятков будар, выбирал промеж себя атамана и есаулов. Это понятно – начальник должен быть один-единственный. Нужно, чтобы это был человек опытный, бывалый, разумный, уважаемый. Повсюду враги рыщут – нельзя мешкать и растягиваться. Есаулы нужны были для связи и для организации движения малого количества будар в составе каравана. Есаулы должны были быть проворными, авторитетными, толковыми. Донская торговля белгородцев является отличным примером общинной самоорганизации, присущей русским людям.

А что везли на Дон торговые люди и чем там промышляли? Везли муку «арженую», пшеничную и гречишную, крупы, толокно, пшено, сухари, просо. Всё это измерялось четвериками или четями, осьминами, полуосьминами, кулями, мехами, которые были побольше, и мешками, те, что поменьше. Осьмина, оказывается, была больше четверти в четыре раза. По некоторым сведениям, в осьмине было более ста литров. В Белгороде и в Курске были свои единицы измерения сыпучих тел, немного отличавшиеся друг от друга. Кто-то вёз всего лишь четверть, а кто-то целиком загружал будару товаром и всё своё добро от любопытных глаз прикрывал лубьём. Загрузить муку в будару и отправиться в путь было ещё полдела. Нужно было суметь добраться до места. Один допрашиваемый сообщает, что «ту де он муку Доном идучи в роздорах помочил всю».

Чернослободцы из Зарайска везли с собой на Дон «маскатинной товаришко», то есть бытовую химию – масла, лаки с красками и с клеями в придачу. Бочками и бочонками везли на продажу вино и мёд. Бочки с вином были двадцативедерными. Не на продажу, а для себя, покупали в кабаке у целовальников по нескольку вёдер вина в дорогу. От Лебедяни до Черкасского городка путь долог. Хорошо тихой летней ясной ночью зачерпнуть из ведра ковшиком, выпив крякнуть, лечь на спину, запрокинуть голову и долго-долго смотреть на звёзды. Главное, чтобы рулевой и весельные не баловались и знали своё дело – когда сменятся, тогда и они тоже отдохнут.

Мастеровые везли свои запасы и снасть. Сапожник сообщает, что у него запасу было: «две юхти яловичьих красных кож да сто подошев», «шилы да токмоки» (такмаки – не смог выяснить, что это такое), «сапожное деревьё» (это, видимо, изделия из дерева, повторяющее форму стопы). Портные, овчинники, серебряные мастера везли свою снасть. Сапожники и портные зарабатывали до пяти рублей за сезон на человека. Простые люди из бедности шли и за другой работой: хлебы на торгах печь, сено для казаков косить, вино разливать. Поповские дети по часовенкам «свечи восковые скали», то есть катали. Интересно как получается: глагол «скать» от старости умер, а существительное «скалка» всё ещё живо. Самой важной работой была работа гребца. Каждый из охотников добраться до донских острожков, если не был купцом, был гребцом. Плату за такую работу не давали. Платой была возможность попасть на Дон со своим «товаришком». У кого-то не получалось ничего заработать. Очевидец сообщает: «Ивашка Рыжай пропився наперед ево з Дону в Куреск поехол». Дело житейское.

Не все путешественники готовы были праведным трудом добывать себе материальные блага. Кто-то получил коня, промышляя зернью, то есть азартными играми, кто-то шёл под Азов грабить обозы, кто-то «хаживал з болдырями в нагайские улусы коней красть». Болдыри – это дети разноплемённых папы и мамы, например – казака и татарки. Кто-то плавал к крымским берегам и там «грабливал» улусы. Самые отчаянные добирались до южного побережья Чёрного моря и там совершали налёты на прибрежные города, расположенные на северо-востоке Турции. Так, один богатый московский купец вёз по Дону в сторону Воронежа на своём струге «туркеню Марьицу Алексееву дочь», а если по-простому, «жонку турку Маньку». Так вот, эту «туркеню» Маньку неизвестный казак захватил в городе Трепизоне и продал казаку Федьке Грановитому. Тот перепродал её московскому купцу Алёшке Михайлову, а позже не упустил возможность продать её во второй раз царскому послу Ефиму Самарину. У представителя властных структур с торговцем возник конфликт. Самарин «иво Олешку за невежество побил батоги слехка» и пообещал посадить в воду, то есть утопить. Алексей Михайлов, «покиня» свой собственный струг, на котором остались все его «животы» (богатства), утёк в острожек у устья Хопра к воровским казакам. А Ефим Самарин произвёл опись богатств купца гостиной сотни. Среди прочего, в списке изъятой собственности торговца значатся ясыри. Ясыри, это пленённые мужчины, в данном случае, турецкой, крымско-татарской или другой южной национальности. То ли крестьянин, то ли чернослободец из Зарайска Якушка Можжелин привёз с Дону малого турчанина «Мануилика Алеева сына города Ризы». У Можжелина даже имелась купчая на Мануйлика. Ныне турецкие города Ризе и Трабзон находятся относительно недалеко от грузинского города Батуми. Судя по всему, казаки-разбойники держались восточного побережья Чёрного моря. От устья Дона до Трабезунда им приходилось преодолевать более тысячи вёрст в один конец. С учётом того, что турки охраняли свои берега, и что на обратном пути казаков неизбежно ожидала погоня, такие одиссеи (мимо Колхиды) были похожи на полное безумие.

С каких же пор начались эти хождения русских людей, превратившихся в казаков, по бескрайним просторам Евразии? Это очень сложный и большой вопрос, но в рассматриваемом документе имеется реплика на эту тему: «А почели де мы на Дон ходить после Московскова розоренья. А до Московскова де мы розоренья на Дон не хаживали». Московское разорение, это, скорее всего, вся Смута целиком, а также поход на русские земли Сагайдачного и поляков в 1618 году. Десятки, если не сотни тысяч, простых русских людей в одночасье лишились дома, крова и хлеба и пошли, куда глаза глядят. И, к удивлению своему, узнали, что есть на юге пустынные земли на берегах рек, в которых рыба кишмя кишит и звери по их берегам водятся в изобилии. Пахать там нет возможности, но есть другие виды деятельности, которыми там можно успешно заниматься. А кони там какие за холмом и за долом пасутся, залюбуешься. В общем, не буди лихо, пока оно тихо: согнали русских людей с насиженных мест, они и до Трабзона дошли. Можно ли сказать, что эта реплика из документа всё объясняет в истории возникновения донского казачества? Нет, она лишь штрих. Таких свидетельств нужно много собрать, чтобы сделать обобщение. Но всё же, слова из документа, как и из песни, не выкинешь.

Так какой же товар везли с Дону на Русь торговые люди? В первую очередь, кобыл и жеребцов пегих, каурых, рыжих, в рыже чалых, чубарых, голубых, сиво-железых, бурых в беле, карих, гнедых, в гнеде чалых, просто чалых, серых, вороных, саврасых, игрень, в каре пегих. Вторым по популярности товаром был медный лом. Кто-то вывез с Дону «меди ломаной пять пуд», а кто-то пудов с пятьдесят меди. В пуде чуть больше шестнадцати килограммов. Упоминается покупка «меди горелой ломаной». Уместно вспомнить «потускневшие пластиковые бутылки» из романа «Лавр» Евгения Водолазкина. Эти бутылки считаются постмодерновыми. Между тем, в реальной жизни реальные люди четыреста лет назад разживались у реки обожжённым ломом меди и потом его везли в Москву в пункт приёмки: «и тою де медь продал я на Москве у важни торговым людем». «Важня» или «важница» – это весовая. Всё как положено. А стоил пуд меди один рубль.

С богатым московским купцом Алёшкой Михайловым на одном струге возвращались на Русь трое добренцев монастырских бобылей: Лебедянского уезду Добринского Городища Спаса Нового монастыря Оверка Яковлев да Чюдова монастыря Родька Васильев да Федотка Вешняков. Они – несомненные, но, документально неподтверждённые родственники Захара Прилепина. Хотя бы потому, что за четыреста лет набегает 65 тысяч расчётных предков, а в 20-е годы XVII века в окрестностях Доброго городища проживало всего 2–3 тысячи человек, если считать братьев, отцов, дедов, жён, детей, племянников, чад, домочадцев, соседей и подсоседников. Оверка, Родька и Федотка при самом плохом раскладе приходятся прямым предкам Захара двоюродными братьями. Ну, так вот, у них «в борошнишке» (в барахлишке) следователь нашёл «две книжки волшебные». Звучит красиво, но на самом деле бобылям могло грозить серьёзное наказание. Волшебные книги – это книги колдовских заклинаний. А колдовство на Руси во все времена искоренялось очень жестоко. Ведомых ведьм и колдунов могли и казнить. Добренские бобыли отпёрлись, сказали, что книжки не их, что они их в первый раз видят. Этих добренцев могли серьёзно наказать и без волшебных книг. Документ сообщает: «тот Оверка с товарыщи жили на Дону немалое время и с казаки во всякие добычи хаживали. А большую де половину тот Оверка с товарыщи жил у вольских воров в верхних городках».

Кстати, о наказаниях. Знаете, как царь-государь с боярами повелели наказать воров, которые на Дон ходили? А вот как: «Приговорили самых пущих воров бити кнутом а иных бити батоги смотря по вине. И подовать тех всех людей на крепкие поруки з записьми что они б вперед на Дон без государева указу самовольством не ездить и никаким воровством не воровать».

Исполнялся ли царский наказ? В общем да, но были исключения. Кто-то уходил в другой город, кто-то умирал – не успели наказать, кто-то заболевал – больных прощали – и так людей мало в державе, кто-то в монастырь постригался – послушников и монахов наказывать нельзя, кто-то был взят «к денежному збору в целовальники» – мелких чиновников тоже нельзя обижать, а не то они казну обчистят. Кто-то был взят к государеву делу: делать «прорву у острога». Ещё один «вор» был взят в головы, то есть, на государеву службу на невысокую должность в другой город – чудеса, да и только. Один хитрец нашёл тех, кто за него поручится, и сошёл в соседний город и там «откупил кобак», то есть взял у государства в аренду питейное заведение. Хитреца теперь не накажут, чего нельзя сказать о поручиках. За тех «воров», кто сошёл в неизвестном направлении, а не в государевы чиновники, в тюрьму сажали жён, отцов и братьев, то есть брали заложников до возвращения беглеца.

Нужно отметить, что многие ельчане и воронежцы жаловались на сыщика Ивана Тургенева – издевался, мол, бил, в тюрьме по полгода держал, взятки вымогал. В то же самое время в несколько воронежских слобод Тургенев даже зайти не смог – стрельцы и казаки «учинились сильны» и сказали, что у них на Дон никто «не хаживал». Сказали, как отрезали.