Минули годы с тех пор, как Амина претерпела мучительные страдания и была предана жестокой смерти. Настала пора снова вернуться к Филипу Вандердекену. Что с ним происходило? Он лишился рассудка. Порою его приходилось смирять кандалами и кулаками, порою же он вел себя мирно и тихо. Разум понемногу к нему возвращался, проглядывал, словно солнце сквозь тучи, а потом вновь куда-то прятался.

Так прошло много лет. Единственным, кто присматривал за ним и тоскливо ожидал, когда он придет в себя, был отец Матиаш, который, увы, скончался, не дождавшись исполнения своего последнего желания.

Дом в Тернезе давным-давно разрушился. Долгие годы он простоял пустым в ожидании хозяев, но в итоге наследники по закону завладели имуществом Филипа Вандердекена.

Даже сам образ Амины и ее участь изгладились из людской памяти, хотя картина с горящим костром и указанием преступления грешницы продолжала висеть, как было заведено инквизицией, в здании Святого суда, привлекая внимание случайных зрителей красотой жертвы.

Да, минуло много-много лет. Волосы Филипа поседели, прежде крепкое тело ослабло, и выглядел он много старше своих лет. Он окончательно пришел в себя, но былая бодрость духа пропала без следа. Утомленный жизнью, он желал лишь одного – исполнить свое предназначение и умереть.

С реликвией он не расставался. Когда его выпустили из приюта для душевнобольных, то снабдили деньгами на возвращение домой. Увы, у него больше не было ни родины, ни дома. Не имелось такого места, куда он хотел бы попасть. Спасти душу отца и окончить свои дни – вот и все, к чему он стремился.

Очередной корабль готовился отплыть в Европу, и Филип Вандердекен взошел на его борт, равнодушный к тому, куда, собственно, направляется судно. Возвращаться в Тернез он не собирался. Для него была невыносима сама мысль о том, чтобы вернуться туда, где когда-то он был счастлив. Образ Амины навсегда запечатлелся в его памяти, и он с нетерпением ожидал того мгновения, когда сможет воссоединиться с супругой в обители вечного блаженства.

Помутнение рассудка спало неожиданно, как будто он пробудился от нескончаемо долгого сна. Филип больше не был, как прежде, ревностным католиком, и всякое размышление о вере неизменно возвращало его к воспоминаниям об ужасной судьбе Амины. Однако он цеплялся за ладанку с реликвией, в которую – лишь в нее одну! – продолжал верить. Она стала для него богом и вероучением, если угодно, всем на свете, этаким пропуском для себя и для отца в иной мир, тем средством, с помощью которого он рассчитывал вновь обрести Амину.

Часы напролет он просиживал, сжимая ладанку в пальцах или разглядывая, и припоминал события своей жизни, от кончины матери и первой встречи с Аминой до жуткой ее казни. Реликвия сделалась для него вместилищем бытия, и с нею он связывал все свои надежды на будущее.

«Когда же, ну когда же это случится?!» – таков был вопрос, который он не переставал себе задавать. Благословен будет тот день, когда он наконец покинет земную юдоль скорби и очутится там, где обретают покой истомившиеся.

Корабль, на котором плыл Филип, именовался «Ностра сеньора да Монте»[93]. Этот бриг водоизмещением триста тонн направлялся в Лиссабон. Капитан, старый португалец, был человеком весьма суеверным и большим любителем пальмовой водки, арака – вещь удивительная для его соотечественников.

Стоя на корме в час отплытия из Гоа, Филип с сердечной болью разглядывал шпиль собора, в котором некогда осудили его жену, когда кто-то тронул его за локоть. Он резко обернулся.

– Ба, товарищ по плаванию! – произнес хорошо знакомый голос. Это был Шрифтен!

За минувшие годы лоцман ничуть не изменился, как будто время не имело над ним власти, а его единственный глаз смотрел привычно строго.

Филип невольно поежился, не столько от неожиданности, сколько от воспоминаний, вызванных внезапным появлением лоцмана. Впрочем, он мгновенно овладел собою.

– Снова вы, Шрифтен, – сказал он. – Полагаю, наша встреча возвещает, что вскоре мне суждено исполнить свое предназначение.

– Может быть, – согласился лоцман. – Мы с вами оба притомились… кхе-кхе.

Филип промолчал, не стал даже спрашивать Шрифтена, как тому удалось улизнуть из форта. Ему было все равно, хотя он сознавал, что лоцману довелось испытать многое.

– Многие суда потерпели крушение, Филип Вандердекен, многие души отлетели на Небеса после встречи с кораблем вашего отца, покуда вы оставались взаперти, – продолжал Шрифтен.

– Быть может, следующая встреча с ним сложится удачней. Быть может, она станет последней для меня! – отозвался Филип.

– Нет-нет, он обречен скитаться по морям до скончания времен, – горячо возразил лоцман.

– Мерзкий негодяй! Предчувствие говорит мне, что ваше злобное пророчество не сбудется. Ступайте прочь, не то убедитесь, что рука моя по-прежнему тверда, пусть я и ослаб головою.

Шрифтен нахмурился, но отошел. Похоже, он побаивался Филипа, хотя этот страх, конечно, уступал ненависти, которую он питал к Вандердекену.

На борту лоцман сразу же принялся будоражить команду и настраивать матросов против Филипа, объявил того Ионой[94], одно появление которого якобы сулит гибель судну, и утверждал, что Филип имеет некое отношение к «Летучему голландцу».

Очень скоро матросы начали избегать Филипа, и тому пришлось вступить в борьбу. Теперь уже он стал уверять, что Шрифтен – сущий демон, исчадие ада.

Наружность лоцмана говорила против него, тогда как облик Филипа, наоборот, был приятен взору, и люди на борту корабля оставались в растерянности, не зная, кому из этих двоих верить. Команда разделилась: одни поддерживали Филипа, другие были за Шрифтена, капитан же и многие другие посматривали косо на обоих и не могли дождаться, когда сомнительная парочка сойдет на сушу.

Как уже говорилось, капитан отличался суеверностью и пристрастием к бутылке. По утрам он еще бывал трезв и часто молился, но днем, напившись, поносил тех самых святых, к чьему покровительству взывал несколькими часами ранее.

– Да убережет нас святой Антониу от искушений и соблазнов! – воскликнул он поутру, после разговора с пассажирами о корабле-призраке. – Да упасут нас от беды все святые! – Из почтения он снял шляпу и перекрестился. – О, поскорее бы мне отделаться от этой назойливой парочки. Обещаю поставить сотню восковых свечей по три унции каждая в храме Богоматери по благополучном возвращении к Беленской башне[95].

К вечеру он стал изъясняться иначе:

– Если этот треклятый святой Антониу нам не поможет, пусть отправляется в преисподнюю, чтоб он провалился заодно со своими свиньями![96] Бдил бы он, как положено, все было бы в порядке, но ведь он трус, которому нет никакого дела до других, и он не пособит тем, кто обращается к нему за подмогой. Карамба! Это я тебе, – прорычал капитан, тыча пальцем в образок святого, – тебе, бесполезный святоша, от которого нет никакого проку! Лучше бы папа признал святым[97] кого другого, если уж на то пошло. Прежние святые хоть на что-то годились, а нынче я не потрачу и гроша на все святцы, слышишь, ты, лентяй и задавака?!

И капитан погрозил святому Антонию кулаком.

С рассветом корабль достиг уже южного побережья Африки и пошел вдоль него. Приблизительно сотня миль отделяла его от Лагульяша[98]. Утро выдалось погожим, по воде бежала легкая рябь, задувал ровный попутный ветер, и парусник делал около четырех миль в час.

– Да воздастся сполна всем святым! – проговорил капитан, появившись на палубе. – Еще один хороший денек для нас… Да, пусть воздастся всем святым, а в особенности нашему достойному покровителю святому Антониу, который, не спуская глаз, следит за моим кораблем. Что ж, сеньоры, погода благоприятствует завтраку, а после еды можно будет раскурить сигары.

Но вскоре все изменилось: с востока надвинулись тучи, причем подступали они, на глаз бывалого моряка, неестественно быстро и постепенно затянули собою небосвод; солнце скрылось, вокруг расстилался теперь густой полумрак, ветер стих, и рябь на воде исчезла. Было не то чтобы темно, однако в воздухе висела красноватая дымка, отчего казалось, будто весь мир грозит воспламениться.

Первым среди пассажиров эти сумерки заметил Филип, который поторопился выйти на палубу. За ним последовали капитан и остальные пассажиры, не перестававшие удивляться вслух.

– Матерь Божья! – воскликнул капитан. – Это еще что за невидаль? Святой Антониу, помилуй и спаси. Жуть-то какая, сеньоры!

– Там! Там! – закричали матросы, показывая поперек курса корабля.

Все взгляды устремились в ту сторону, всем хотелось понять причину переполоха. Филип, капитан и Шрифтен стояли рядом, и всем троим предстало – не далее чем в двух кабельтовых – жуткое видение: из воды медленно вырастали мачты и паруса другого корабля.

Вот уже весь он поднялся на поверхность, восстал во всей своей ужасной красе и начал неотвратимо приближаться, увеличиваясь в размерах. Стали видны нижние паруса, корпус и орудийные порты, из которых торчали жерла пушек. Чудовищный корабль надвинулся и замер неподалеку.

– Матерь Божья! – повторил капитан, едва шевеля губами. – Я видал, как корабли тонули, но подобного мне видеть не доводилось. Клянусь поставить тысячу свечей в десять унций каждая Приснодеве, если Она нас спасет! Да, тысячу свечей! Услышь меня, Богоматерь, я клянусь! Сеньоры, – обратился он к пассажирам, что стояли, онемев от изумления, – а вы почему молчите? Клянитесь же, скорее!

– Корабль-призрак… – выдавил Шрифтен. – «Летучий голландец»! Я же говорил вам, Филип Вандердекен, там ваш отец… кхе-кхе.

Филип, не сводивший глаз с жуткого корабля, заметил, что с него спускают шлюпку. «Разве такое возможно? – подумалось ему. – Неужели предназначение вот-вот исполнится?» Он крепко сжал в руке ладанку с реликвией.

Вокруг стало еще темнее, очертания корпуса другого корабля сделались едва различимыми. Матросы и пассажиры попадали на колени и принялись молиться святым покровителям. Капитан сбегал в каюту за свечой, зажег ту перед образом святого Антония, а сам образ многократно расцеловал, суля всевозможные дары за спасение.

У борта послышался плеск весел, и чей-то голос позвал:

– Эй, на палубе! Бросьте-ка веревку!

Ни один матрос не пошевелился, никто и не подумал выполнить просьбу. Только Шрифтен шагнул к капитану и сказал, что, если того попросят взять письма, делать этого ни в коем случае не следует, иначе на корабль падет проклятие и все погибнут.

Поверх борта показалась мужская голова.

– Ребятки, неужто вам трудно было скинуть мне канат? – Мужчина шагнул на палубу. – Кто тут капитан?

– Я здесь, – отозвался португалец, трясясь всем телом, с головы до ног.

Новоприбывший выглядел бывалым моряком. Одетый в холщовую робу, с меховой шапкой на голове, в руках он держал несколько писем.

– Что вам угодно, сеньор?

– Да, что вам угодно? – повторил Шрифтен. – Кхе-кхе.

– И ты тут, лоцман? – Мужчина хмыкнул. – Я-то думал, ты давно кормишь рыб на дне морском.

– Кхе-кхе, – прокашлял Шрифтен и отвернулся.

– Дело в том, капитан, что нам сильно не повезло с погодой, а писем домой скопилось много. Сдается мне, мы никогда не сможем обойти этот треклятый Мыс.

– Я не могу принять письма, – пролепетал португалец.

– Вот как, значит? Странно, очень странно. Это весьма невежливо с вашей стороны, ведь моряки должны помогать друг другу, особенно если угодили в беду. Один Господь ведает, как нам хочется увидеть наших жен и детишек! Им будет приятно узнать о нас хоть что-то.

– Я не могу взять ваши письма, помоги мне все святые! – воскликнул капитан.

– Эх, а мы уже так долго в море… – Незнакомец покачал головой.

– Сколько именно? – спросил капитан, не сдержавшись.

– Мы сбились со счета. Судовой журнал смыло за борт, и мы не знаем, от чего считать. Широту вычислить невозможно, нам неведомо положение солнца на конкретный день.

– Давайте сюда свои письма, – сказал Филип и шагнул навстречу незнакомцу.

– Не смейте их касаться! – возопил Шрифтен.

– Поди прочь, чудовище! – процедил Филип. – Как ты смеешь встревать?

– Прокляты, прокляты, прокляты! – прокричал Шрифтен, принялся с дьявольским хохотом бегать по палубе, а потом повалился навзничь и забился в корчах.

– Не касайтесь бумаг! – предостерег капитан, дрожа как осиновый лист.

Филип молча протянул руку.

– Вот письмо второго помощника его жене в Амстердам, она живет на Прибрежной улице.

– Такой улицы давно не существует, дружище. Там теперь большой док, – произнес Филип.

– Не может быть! – вскричал моряк. – А вот письмо нашего боцмана к отцу, тот проживает возле старого рынка.

– Старый рынок давно снесли, теперь там стоит церковь.

– Не может быть! – снова удивился моряк. – А вот мое письмо возлюбленной, фрау Кетцер, и там деньги ей на новую брошку.

Филип покачал головой:

– Помнится, старую даму с таким именем похоронили лет тридцать назад.

– Не может быть! Я же оставил ее молодой и цветущей… Ладно, а вот депеша купеческому дому Шлютца, который прежде владел нашим кораблем.

– Такого дома больше нет, но мне доводилось слышать, что он существовал много лет назад.

– Приятель, вы, верно, смеетесь надо мною? Вот письмо от нашего капитана его сыну.

– Дайте сюда! – воскликнул Филип, хватая письмо, и совсем было собрался сломать печать, когда Шрифтен выдернул бумагу у него из рук и кинул за борт.

– Негоже так поступать с чужими письмами, – осуждающе проговорил незнакомец.

Шрифтен не ответил, но подобрал прочие письма, которые Филип положил на кабестан, и отправил их в море вслед за первым.

Незнакомец смахнул слезу и шагнул к борту.

– Это было жестоко и не по-товарищески, – проронил он. – Однажды и вам случится угодить в этакое положение, тогда вы вспомните нас. – С этими словами он перелез через борт и скрылся из виду, а потом снова послышался плеск весел, который стал постепенно отдаляться.

– Святой Антониу! – выдохнул капитан. – Я сам не свой от страха. Эй, принесите мне арака!

Матрос принес бутылку и, напуганный ничуть не меньше командира, сам хорошенько к ней приложился.

– Итак, – проговорил капитан, опорожнив бутылку до донышка, – что нам теперь делать?

– Я вам скажу, – произнес Шрифтен, делая шаг вперед. – Вот у этого человека на шее висит ладанка. Сорвите ее и киньте в море. Тогда ваш корабль спасется. А если так не сделать, судно потонет и все на борту погибнут.

– Давайте, сеньор, давайте! – загомонили матросы.

– Глупцы! – презрительно бросил Филип. – Вы верите этому негодяю? Разве вы не слышали, как тот человек назвал его старым приятелем? Это его присутствие на борту грозит нам всем бедой!

– Верно! – закричали другие матросы. – Так все и было!

– Не слушайте его! – завопил Шрифтен. – Отберите у него ладанку!

– Пусть отдаст ладанку! – Ватага матросов надвинулась на Филипа.

Тот попятился туда, где стоял капитан.

– Безумцы, что вы творите? Опомнитесь! Я ношу на шее частицу Святого Креста! Бросьте его за борт, если посмеете, и ваши души будут прокляты на веки вечные! – Филип достал из-за пазухи ладанку и показал капитану.

– Стойте, ребята! – приказал капитан, отчасти успевший вернуть себе самообладание. – Так не годится, святые этого не одобрят.

Матросы продолжали спорить. Одни кричали, что надо выкинуть за борт Шрифтена, другие грозили Филипу. Наконец капитан принял решение: он велел спустить на воду ялик, висевший за кормой, и препроводить туда Филипа и лоцмана. Все матросы одобрили такой образ действий, удовлетворивший обе стороны.

Филип не стал возражать, зато Шрифтен вопил и отбивался, но его скрутили и на руках перенесли в ялик. Дрожа всем телом, он залег под парусом на корме, а Филип, взявшись за весла, повел лодку в направлении корабля-призрака.