Пускай завтрашний день должен был положить конец всем надеждам и страхам Амины, ее недолгому счастью, испытаниям и мукам, она заснула и спала крепко, пока ее сон не прервали скрежет ключа в замке и появление старшего тюремщика с факелом. Амина спросонья вскинулась. Ей снился муж, снились былые радости… Она тряхнула головой, возвращаясь к унылой яви.

Тюремщик принес балахон, который ей полагалось надеть, зажег фонарь и удалился. Балахон из черной саржи пестрел белыми полосами. Амина его надела и снова прилегла, тщетно пытаясь вернуть то ощущение счастья, которое испытывала во сне.

Минуло два часа, снова пришел тюремщик и позвал ее за собой.

Быть может, одним из наиболее отвратительных установлений инквизиции был обычай отводить заключенных, признали они свою вину или нет, обратно в темницу и оставлять их в неведении относительно вынесенного приговора. Даже в утро казни узники не знали, что их ждет.

Амину вывели в просторную залу, куда другие тюремщики продолжали сгонять ее товарищей по несчастью.

В этом обширном, тускло освещенном пространстве собрались почти две сотни мужчин, которые держались за стены, чтобы не упасть. Все в одинаковых черно-белых нарядах, они почти не шевелились, и, когда бы не движения глаз, неотрывно следивших за тюремщиками, что расхаживали туда и сюда, можно было бы счесть всех этих людей окаменевшими. Они изнывали от мук ожидания, каковые – это всем известно – тягостнее самой смерти.

Какое-то время спустя каждому выдали по свече длиной около пяти футов, потом одним велели надеть через головы санбенито, а другим – самарии[91]. Те, кому достались эти одеяния с изображениями языков пламени, могли заранее считаться живыми мертвецами, и было жутко наблюдать за тем, как людей по одному вызывают вперед и они, все в холодном поту от страха, ждут решения своей участи. Всюду, куда ни посмотри, царили смятение и ужас.

Впрочем, узникам из этой залы не грозила гибель. Тем, кому достались санбенито, предстояло пройти по городу в позорной процессии и принять некоторое наказание, но не более того, а те, кто по приказу тюремщиков облачился в самарии, были осуждены, но, признав себя виновными, убереглись от пожирающего пламени. Языки пламени на их одеждах были перевернуты, означая, что этим людям костер не грозит. Однако несчастные создания того не ведали, и по их лицам можно было догадаться, что они ожидают скорой и страшной смерти.

В другую залу по соседству приводили женщин. Там соблюдались те же порядки и тоже царили смятение и ужас.

Зато третья зала, уступавшая размерами первым двум, предназначалась для узников, которых приговорили к сожжению на костре. Именно туда в итоге провели Амину, и там она увидела семерых товарищей по несчастью, которых ожидала та же лютая смерть. Только двое были европейцами, прочие же – темнокожими рабами.

Рядом с каждым находился исповедник, внимательно выслушивавший признания. Монах подступил было и к Амине, но она взмахом руки отослала его прочь. Он сузил глаза, сплюнул на пол и проклял осужденную. Старший тюремщик принес одеяния для узников. Эти самарии отличались от других тем, что языки пламени на них смотрели вверх, а не вниз. Балахоны серого сукна выглядели мешковато, как одежда возчиков. На подоле, спереди и сзади, было грубо намалевано лицо осужденного в языках пламени и в окружении бесов и демонов. Ниже значилось преступление, за которое человека осудили. Также принесли колпаки, тоже с языками пламени, и надели всем восьмерым на головы, а в руки сунули по длинной восковой свече.

Амину и остальных бедолаг выгнали из камер среди ночи и продержали в зале несколько часов, пока инквизиторы готовились к шествию.

Наконец взошло ослепительно-яркое солнце, что немало порадовало инквизиторов, которым вовсе не хотелось, чтобы день церемонии во славу церкви был омрачен заволокшими небо тучами. Испытание веры призвано было показать, что инквизиторы строго соблюдали заповеди Спасителя, учившего милосердию, всепрощению и любви к ближнему.

Боже всемогущий! Радовались не только инквизиторы, но и тысячи зевак, собравшихся отовсюду, чтобы насладиться омерзительным зрелищем и отпраздновать казнь. Многими и вправду двигали слепая вера и предрассудки, но еще больше людей стеклось в Гоа из кровожадного любопытства и желания развлечься.

Улицы и площади, по которым должно было пройти шествие, заполнились зрителями уже с ночи. Балконы и окна украсили шелками, шпалерами и отрезами сукна, расшитыми золотом и серебром. На каждом балконе, у каждого окна толпились разряженные в пух и прах дамы и кавалеры, нетерпеливо дожидавшиеся, когда несчастных осужденных проведут по городу и отправят на костер. Человек вообще жаден до развлечений, а что для суеверных людей могло быть притягательнее аутодафе?

С восходом зазвонил колокол собора, и всех несчастных вывели в главную залу здания инквизиции, чтобы построить в нужном порядке. У двери, ведущей наружу, восседал на помосте великий инквизитор, окруженный знатью и богатейшими купцами. Рядом стоял секретарь, называвший по имени осужденного, которого проводили мимо, а следом он выкрикивал имя благородной персоны, и тот, кого назвали, тут же вставал бок о бок с жертвой. Таких сопровождающих именовали крестными, им полагалось сопутствовать осужденным на протяжении всего шествия, что почиталось высокой честью.

Вот шествие началось. Перво-наперво вынесли стяг ордена доминиканцев, ибо этот монашеский орден стоял у истоков инквизиции и притязал на то, чтобы непрестанно об этом напоминать. Далее двумя рядами шли монахи, на стяге которых был написано «Justitia et Misericordia»[92]. За ними шагали осужденные, числом около трехсот, каждый в сопровождении крестного, с зажженной восковой свечой в руках.

Первыми двигались те, чьи преступления сочли наименее тяжкими; они шли босые и с непокрытыми головами, в черно-белых саржевых одеяниях. За ними выступали грешники в санбенито, а дальше – осужденные в самариях с перевернутыми языками пламени.

Следом несли большое распятие с резным образом Спасителя, смотревшего вперед. Тем самым зрителям показывали, что осужденные перед распятием, на которых как бы взирал Иисус, не обречены на смерть, но те, кто идет позади, к кому Он обращен спиной, Им отринуты и не вправе ожидать спасения ни в этом мире, ни за гробом.

Далее шагали семеро товарищей Амины по несчастью, а сама она, как злейшая преступница, шла последней. За нею несли на длинных шестах пять фигур в одеждах приговоренных, с нарисованными языками пламени и демонами. Позади каждой фигуры имелся гроб со скелетом; они олицетворяли тех, кто скончался в темнице или под пытками и кого осудили уже после смерти и приговорили к сожжению на костре. Их скелеты собирались сжечь, как если бы это были живые люди.

За узниками и фигурами, воздетыми на шесты, двигались инквизиторы, фамилиары, монахи, священники, а также сотни кающихся в черных одеждах, прятавшие лица, но державшие в руках зажженные свечи.

Целых два часа эта процессия тянулась из квартала в квартал, сворачивая на каждую мало-мальски широкую улицу, прежде чем достигла собора, у которого должно было разворачиваться дальнейшее действие. Босоногие грешники валились с ног, изранив ступни о камни, и ступени собора окрасились кровью.

Главный соборный алтарь затянули черным сукном. Горели тысячи свечей. С одного бока установили трон великого инквизитора, с другого – поставили помост для вице-короля Гоа и его свиты. В проходе посередине расставили лавки для осужденных и их крестных, прочие же участники шествия растеклись по боковым приделам и смешались с зеваками. Осужденных подвели к лавкам. Наименее виновные сели впереди, ближе всего к алтарю, а тех, кого приговорили к смерти, усадили дальше всех.

Амина, тоже сбившая ноги в кровь, упала на лавку и беззвучно взмолилась о том, чтобы поскорее расстаться с этим христианским миром. Она не жалела себя и не страшилась костра. Нет, она тосковала по Филипу и желала всей душой, чтобы он оказался как можно дальше от этих безжалостных людей. Да, она умрет первой, но они с мужем непременно встретятся на Небесах.

Изнуренная долгим заключением в темнице, истомившаяся от беспокойства за Филипа, утомленная этой мучительной прогулкой по городу под палящим солнцем, она больше не выглядела столь же неотразимо прекрасной, как раньше. Однако в ее изможденном облике, в этих запавших, но узнаваемых чертах было что-то особенно трогательное.

На нее глазели со всех сторон. Она же почти не поднимала головы и шагала, едва ли не зажмурившись, но порой вскидывала подбородок, и тогда можно было разглядеть блеск ее глаз, выдававший несломленную гордость. Зеваки отшатывались и дивились вслух. Кое-кто даже осмеливался сожалеть, что такую молодую и красивую женщину приговорили к ужасной казни.

На лавке Амина просидела недолго: от усталости и потрясения она попросту лишилась чувств. Неужели никто не устремился к ней на помощь? Не попытался поднять ее и предложить хоть какое-то утешение? Увы, нет…

Пожалуй, сотни людей с радостью поступили бы так, но не смели. Амина была отверженной, церковь ее отлучила, и если бы кто-то, движимый состраданием к ближнему, отважился ее поднять, он вызвал бы всеобщее подозрение и ему, скорее всего, пришлось бы потом долго оправдываться перед святой инквизицией.

Чуть погодя двое служителей подошли к Амине и усадили ее обратно на лавку. Она успела прийти в себя и потому могла сидеть самостоятельно.

Доминиканский монах прочел проповедь, живописуя отеческую заботу и милосердие инквизиции по отношению к грешникам. Он уподобил инквизицию Ноеву ковчегу, на который взошли животные перед Всемирным потопом. Из слов монаха явствовало, что инквизиция лучше ковчега. Ведь животные сходили с него не более совершенными, чем были прежде, тогда как люди, очутившиеся на попечении инквизиции, из жестокосердных волков становятся кроткими агнцами.

Затем на помост вступил публичный обвинитель и стал зачитывать список преступлений осужденных и перечислять наказания, коим предстояло подвергнуться этим людям. Каждого осужденного, когда оглашался его приговор, выводили вперед, и он внимал с горящей свечою в руках.

Когда зачитали приговоры всех, кто был осужден, но избавлен от смерти, великий инквизитор облекся в священнические ризы и, сопровождаемый другими пастырями, снял с этих людей анафему (считалось, что все осужденные отлучаются от церкви) и побрызгал на них святой водой.

По завершении этой части церемонии вперед стали выводить осужденных на костер и выносить фигуры тех, кто умер в заточении или под пытками. Оглашение любого преступления завершалось такими словами: «Святая инквизиция нашла невозможным вследствие тяжести совершенных прегрешений и упорствования в грехах даровать свое прощение. С великим прискорбием она вынуждена передать сего грешника мирскому правосудию, дабы его судили по установленным законам, но призывает власти проявить снисхождение и милосердие к жестокосердным грешникам. Если же тем суждено умереть, то пусть их смерть обойдется без пролития крови». Это условие о недопущении кровопролития казалось издевательской насмешкой, ведь ради его выполнения несчастным предстояло умереть мучительной смертью на костре.

Амину последней подвели к возвышению возле одной из громадных колонн в главном проходе, неподалеку от трона, на котором восседал великий инквизитор.

– Ты, Амина Вандердекен… – начал обвинитель.

В этот миг среди толпы возникла суматоха, послышались крики и ругательства. Служители воздели над головой жезлы, призывая к тишине, но суматоха продолжалась.

– Ты, Амина Вандердекен, обвиняешься в…

Толпа вдруг раздалась, из-за спин выскочил молодой мужчина, рванулся к Амине и стиснул ее в объятиях.

– Филип!.. – вскричала Амина. – Филип! – И она пала мужу на грудь.

Филип подхватил ее, колпак с языками пламени свалился с темноволосой головы на мраморный пол храма.

– Любимая! Моя Амина! Так ли нам суждено было встретиться? Ваши светлости, она невиновна! А ну назад! – прикрикнул Филип на стражей, которые вознамерились было разлучить его с женой. – Назад, не то я вас прикончу!

Подобную угрозу, как и само нарушение заведенного порядка и благолепия, стерпеть было нельзя, тем более что смятение и суматоха охватили весь собор, а торжественность церемонии изрядно пострадала.

Вице-король и его свита поднялись со своих мест, желая получше разглядеть происходящее; толпа зевак напирала, и великий инквизитор поспешил раздать указания. Другие служители поспешили на подмогу тем двоим, что вывели Амину, и общими усилиями они сумели оттеснить Филипа, хотя тот сопротивлялся так, словно в него влилась сила двух десятков человек. Понадобилось несколько минут, чтобы с ним справиться.

Амина билась в руках стражей и кричала во весь голос, напрасно стараясь снова воссоединиться с мужем. Но вот Филип поистине невероятным усилием освободился – и в тот же миг рухнул навзничь. Чрезмерное напряжение сил обернулось тем, что лопнул кровеносный сосуд, и капитан распростерся в неподвижности на полу.

– Боже! Боже! Вы убили его! Чудовища! Убийцы! Позвольте мне обнять его в последний раз! – возопила Амина в отчаянии.

Вперед шагнул священник. Это был отец Матиаш, опечаленный и суровый. Он попросил нескольких людей поблизости вынести Филипа наружу, и пребывавшего без сознания капитана Вандердекена унесли прочь от Амины. Она успела заметить, что из его ноздрей течет кровь.

Наконец зачитали приговор. Амина не слушала, погруженная в собственные мысли. Ее снова усадили на лавку, и в это мгновение храбрость и спокойствие оставили женщину. Весь остаток церемонии пришлось провести под ее истерические рыдания, и успокоить Амину не удавалось ни уговорами, ни угрозами.

Все закончилось, оставалось лишь сыграть последний акт трагедии. Тех, кого помиловали, их крестные повели обратно в здание инквизиции, а приговоренных к смерти препроводили к реке на обширный пустырь слева от таможни. Именно там должна была состояться казнь.

Как и в соборе, приготовили возвышения для великого инквизитора и вице-короля, который, сообразно своему положению, теперь шагал во главе процессии. Зевак собралось видимо-невидимо. Сложили тринадцать костров – восемь для живых и пять для мертвых. Палачи расположились у вязанок хвороста в ожидании жертв.

Амина не могла идти сама. Поначалу она опиралась на фамилиаров, а потом те попросту поволокли ее к костру. У столба к ней неожиданно вернулись мужество и самообладание. Она гордо взошла на костер, сложила руки на груди и прислонилась спиной к столбу.

Палачи приступили к своему делу. Тело Амины опутали цепями, к ногам подтащили хворост. Та же участь ожидала прочих осужденных, и рядом с каждым появился исповедник.

Амина с негодованием отвергла все попытки к ней приблизиться, но тут из толпы вырвался отец Матиаш, бледный от усилий, которые ему пришлось проложить, чтобы протолкаться сквозь многолюдье.

– Амина Вандердекен, несчастная ты женщина! Прислушайся ты к моим увещеваниям, ничего бы не случилось! Увы, уже слишком поздно, но еще не поздно спасти твою душу. Отринь гордыню, смири упрямство, воззови к Спасителю нашему и моли Его о милосердии, да примет Он твою душу. Ох, Амина! – Тут старый священник залился слезами. – Заклинаю тебя, смирись! Преклонись! Избавь хотя бы меня от мук совести!

– Говорите, несчастная женщина? Это вы несчастны, отец! Страдания Амины скоро закончатся, а вот вам предстоит познать все муки, что выпадают на долю про́клятых. Сколь горек тот день, когда мой муж спас вас от гибели, и горше того сострадание, побудившее его предложить вам приют и кров! Мне горько думать, что мы с вами были знакомы! Пусть вас мучает совесть, если вы ее сохранили. И я не откажусь от этой жестокой смерти, ибо она означает, что вы обречены терзаться угрызениями до конца своих дней! Ступайте прочь! Я умру в вере своих предков. Мне смешна вера тех, кто учиняет подобное!

– Амина Вандердекен! – Священник упал на колени и стиснул руки.

– Ступайте прочь, отец.

– Дитя мое, ради любви Господней…

– Я же сказала, оставьте меня! Уходите!

Отец Матиаш отвернулся, по его щекам струились слезы. Как и сказала Амина, он и вправду был глубоко несчастен.

Старший палач стал справляться у исповедников, умирает ли осужденный с Богом. Если ему отвечали утвердительно, он затягивал веревку на горле жертвы и душил ее, чтобы позднее сжечь уже бездыханное тело. Все прочие осужденные примирились с Богом, и палач спросил у отца Матиаша, предалась ли Амина Христовой милости. Священник молча покачал головой.

Палач пожал плечами. Отец Матиаш помедлил, затем шагнул к палачу и произнес дрожащим голосом:

– Пусть она отмучается быстро.

Великий инквизитор подал знак, и все костры подожгли одновременно. Выполняя просьбу священника, палач подкинул в костер Амины сырой соломы, отчего повалил густой удушливый дым.

– Мама! Мама, я иду к тебе! – таковы были последние слова, сорвавшиеся с уст Амины.

Пламя взметнулось к небесам, выше того столба, к которому была привязана жертва. Постепенно огонь угас. Когда от костра остались только немногочисленные тлеющие уголья, лишь почерневшие кости в цепях напоминали о некогда прекрасной и гордой Амине.