Прежде чем продолжить рассказ, стоит, пожалуй, поближе познакомить читателя с сутью деятельности, процедурами и правилами инквизиции. Описывая святой трибунал Гоа, мы опишем и все остальные, ибо они мало чем отличались – если отличались вообще – друг от друга.

Здание Санта-Касы[82], или инквизиции Гоа, располагалось, как мы уже говорили, на площади Терра ди Сабайо. Оно представляло собой не отдельный дом, а целое скопление красивых построек, с тремя дверями на фасаде. Средняя была крупнее двух других, и именно через нее вы попадали в Залу правосудия. Боковые же двери вели в просторные и приятные глазу покои инквизиторов и прочие помещения.

Ниже покоев находились клетки и темницы для узников инквизиции. Они тянулись двумя длинными галереями, каждая из которых запиралась на двойную дверь. Площадь камеры составляла десять квадратных футов, и всего в Санта-Касе их насчитывалось около двухсот. Одни были несколько удобнее, поскольку в них проникал дневной свет, в других царил беспробудный мрак.

По галереям расхаживали бдительные стражники, от которых не укрывался ни единый звук, хотя бы даже шорох или писк, долетавший из камер. Обращение с узниками было вполне пристойным, если брать в расчет только еду: инквизиторы принимали все меры для того, чтобы заключенные не страдали несварением из-за вынужденной неподвижности.

При необходимости к узникам призывали лекаря, а вот священников допускали только при особых обстоятельствах. Утешение, какое способна дарить религия, даже исповедь и последнее причастие были для них под запретом. Случись кому умереть в заключении, не важно, был он признан виновным в преступлении против веры или нет, его хоронили без отпевания. Кости признанных виновными рассыпали по земле, а приговор зачитывали прямо над останками.

В Гоа подвизалось два чина инквизиции – великий инквизитор[83] и его младший собрат. Обоих неизменно избирали из ордена святого Доминика. В ходе судебного разбирательства и вынесения приговора этим двоим помогали многочисленные монахи других орденов, звавшиеся младшими судьями Святого суда и приходившие лишь по вызову, а также еще три брата, коим поручалось прочитывать все изданные книги и выявлять, не содержится ли там чего-либо противного святой вере. Имелись также публичный обвинитель, то есть прокурор инквизиции, и стряпчие, которым дозволялось говорить от имени обвиняемых, но которые на самом деле главным образом выведывали и выдавали различные тайны своих подзащитных.

Тем же самым – наушничеством и доносительством – занимались так называемые фамилиары инквизиции. А между тем этого презренного занятия не чуралась даже высшая знать, почитавшая за честь – и залог своей безопасности – принадлежать к фамилиарам Святого суда. И потому инквизиция имела глаза и уши повсюду. Всякое неосторожно оброненное слово мгновенно становилось известным Святому суду.

Узников в темницах держали поодиночке, крайне редко сажали вдвоем – разве что из опаски, как бы длительное одиночество не ввергло заключенного в такое уныние, что он, чего доброго, решит свести счеты с жизнью.

В камерах было принято хранить молчание, и стража бдительно следила, чтобы это правило не нарушалось. Тех, кто осмеливался стенать, плакать или даже молиться, безжалостно принуждали к соблюдению тишины. Крики же и вопли отказавшихся следовать правилу – или подвергаемых пыткам – разносились по тихим коридорам, пугая узников, что ожидали, во тьме и одиночестве, своей очереди идти на расправу.

Первым делом инквизиторы спрашивали обвиняемого, чем тот владеет. От него требовали подробного и достоверного перечисления всех ценностей и, дабы грешник не вздумал солгать, предупреждали: если обвиняемый о чем-либо умолчит (пускай даже он невиновен в выдвигаемых против него обвинениях), то тем самым навлечет на себя гнев инквизиции и даже в случае оправдания подвергнется новому аресту за то, что солгал инквизитору. Людей убеждали, что, если они невиновны, их собственности ничто не угрожает и никто на нее не покусится. Разумеется, этот важнейший вопрос задавали первым не без причины: ведь того, кто сознавался в преступлении против веры, почти всегда отпускали, зато его собственность, как правило, доставалась инквизиции.

Правила Святого суда создавали видимость отправления правосудия над обвиняемыми: требовалось всего двое свидетелей, чтобы выдвинуть обвинение, но уже семеро – чтобы обвиняемого осудить. Впрочем, эти, с позволения сказать, свидетели никогда не представали перед узниками лицом к лицу, да и сами порой подвергались пыткам, поэтому собрать нужное число было довольно просто. Многие люди погибли, облыжно обвиненные такими вот очевидцами, желавшими спасти собственную жизнь.

Главными преступлениями, коими ведала инквизиция, были колдовство, ересь, богохульство, а также тайное иудейство[84].

Чтобы уяснить суть последнего преступления, за которое инквизиция истребила гораздо больше людей, чем за любое другое, читателю надлежит напомнить, что, когда Фердинанд и Изабелла Кастильские изгнали евреев из Испании, те бежали в Португалию, где их согласились принять с условием, что они обратятся в христианство. Евреи согласились – или притворились, что согласны, но португальцы презирали новообращенных и не верили в искренность их побуждений. Их называли «новыми христианами», противопоставляя «старым», настоящим христианам.

Со временем два народа, если угодно, отчасти перемешались через браки, но древнейшие семейства взирали на все происходящее с неодобрением, и к потомкам смешанных браков долго относились весьма высокомерно – именно потому, что в их жилах текла кровь «новых христиан».

На потомков родовитой знати, позволявших себе подобные мезальянсы, смотрели с неизбывным подозрением, и факт брака было не скрыть, поскольку родословные этих семейств ни для кого не составляли тайны. Они оказывались во власти Святого суда, как только их обвиняли в тайном иудействе, иначе говоря – в возврате к празднованию еврейской Пасхи и отправлении прочих обрядов, установленных Моисеем.

Давайте посмотрим, как происходило обвинение. Ревностного католика, отпрыска одного из таких злосчастных семейств, обвиняли и арестовывали по велению инквизиции. Ему приказывали перечислить свое имущество, и он, убежденный в своей невиновности и ожидавший скорого освобождения, подчинялся этому требованию без малейших пререканий. Едва за ним закрывалась дверь камеры, как все его имущество захватывали и продавали с публичных торгов; все прекрасно понимали, что обратно он ничего не получит.

После нескольких месяцев заключения его приводили в Залу правосудия и спрашивали, ведомо ли ему, за что он очутился в тюрьме, а еще советовали во всем сознаться и ничего не скрывать: мол, только так он может обрести свободу. Этот человек отрицал свою вину, причем его спрашивали несколько раз, и он несколько раз объявлял себя невиновным.

Приближался срок испытания веры, аутодафе, которое проводилось каждые два или три года и было, по сути, прилюдной казнью осужденных. Публичный обвинитель от инквизиции утверждал, что сразу несколько свидетелей показали: обвиняемый сопричастен иудейству. Человека убеждали признать вину, а он настаивал на невиновности. Его осуждали как convieto Invotivo, что означало «найден виновным, но вину не признал», и приговаривали к сожжению на костре во время предстоявшего испытания веры. После чего отводили в камеру и снова требовали признаться, уверяя, что в этом случае его оправдают.

Так продолжалось до вечера накануне казни. Устрашенный мыслью о скорой мучительной смерти, несчастный наконец винился, желая спасти себе жизнь. Его приводили в Залу правосудия, где он признавался в преступлении, которого не совершал, и решал, что все позади.

Увы, быстро выяснялось, что из этой паутины спастись невозможно: «Ты признаёшь, что виновен в отправлении обрядов, предусмотренных Законами Моисеевыми. Эти обряды невозможно отправлять в одиночку, нельзя одному съесть пасхального агнца. Немедленно назови нам тех, кто помогал тебе в этих обрядах, или жизнь твоя оборвется на костре!»

Выходило, что, оговорив себя, он ровным счетом ничего не добился; чтобы спасти свою жизнь, следовало обвинить других. А кого он мог назвать, кроме друзей и знакомых? Даже не так, первыми в списке шли родственники, ибо вполне естественно предположить, что в отправлении подобных обрядов человек полагался на родных: братьев, сестер, жену, сыновей и дочерей.

Признавал обвиняемый вину или погибал, продолжая ее отрицать, его собственность изымали, но для инквизиции был крайне важен факт признания, которое зачитывали публично и которое подтверждало беспристрастность инквизиторов и их милосердие. Ведь они – и церковь в их лице – прощали тех, кто был повинен в преступлениях против веры.

В Гоа обвинения в колдовстве и чародействе выдвигались чаще, чем в других местах, потому что вокруг были индусы со своими диковинными верованиями и обрядами, а к этому добавлялись и обыкновенные предрассудки. Индусы, как и рабы из других земель, нередко принимали христианство, чтобы потрафить хозяевам, однако тех, кто был крещен, а затем обвинен в каком-либо прегрешении, предавали смерти на костре. Некрещеных же наказывали поркой, тюремным заключением или отправкой на галеры[85], вследствие чего многие туземцы отказывались обращаться в христианство.

Изложенного вполне достаточно, чтобы читатель составил необходимое представление. Иные подробности можно будет получить, когда наш рассказ продолжится.