Оба – и Амина, и священник – вздрогнули и попятились, растерявшись от нежданной встречи.

Амина оправилась первой и протянула пастырю руку. При виде хорошо знакомого лица она так обрадовалась, что у нее из головы вылетели обстоятельства, при которых они когда-то расстались.

Отец Матиаш холодно ответил на рукопожатие, затем возложил свою ладонь на голову Амины и произнес:

– Да благословит тебя Господь, дитя мое, и да простит Он тебя, как простил я.

Тут к ней вернулись воспоминания, и Амина покраснела.

В самом ли деле отец Матиаш ее простил? Время покажет, но сейчас он обращался с нею как со старым другом – внимательно выслушал рассказ о ее злоключениях и согласился с тем, что ей надлежит отправиться в Гоа, куда он ее, конечно, сопроводит.

Через несколько дней корабль отплыл, и Амина с облегчением покинула факторию, избавившись от назойливого коменданта.

Плавание по архипелагу прошло благополучно. Устье Бенгальского залива пересекли без всяких затруднений при благоприятной погоде.

Отец Матиаш поведал, что по возвращении в Лиссабон быстро утомился бездельем и вызвался миссионерствовать в Индии. Он прибыл на Формозу[69], но вскоре после прибытия получил указание плыть по срочному делу в Гоа, благодаря чему и столкнулся с Аминой на Тидоре.

Пожалуй, будет непросто охарактеризовать нынешнее отношение отца Матиаша к Амине. Его чувства непрестанно менялись. То он припоминал, с какой добротой она и Филип принимали его у себя дома, каким достойным человеком оказался ее муж и какими добродетелями обладала, несомненно, она сама. То обращался мыслями к перенесенному унижению, к тому позору, что обрушился на его голову по вине этой женщины, и вновь задавался вопросом: неужто она и вправду посчитала, что он ворвался в ее спальню, движимый низменными побуждениями, или попросту воспользовалась его опрометчивостью?

Священник пребывал в растерянности. Он простил бы все, будь у него уверенность в том, что Амина искренне приняла христианскую веру. Однако что-то подсказывало ему, что она не просто не верит в Господа, но тайком обращается к запретной ворожбе. Потому он пристально следил за нею.

Всякий раз, когда в разговоре она упоминала о Боге, ему хотелось утешить и ободрить эту женщину. Но стоило сорваться с ее уст любому слову, какое можно было истолковать как презрение к вере, сердце пастыря полнилось негодованием и в нем пробуждалась жажда мести.

Именно в Бенгальском заливе, огибая южную оконечность Цейлона, корабль угодил в неприятности. Сильный ветер быстро обернулся бурей, и суеверные матросы принялись зажигать свечи перед фигуркой святого в часовенке на палубе.

Амина наблюдала за ними и снисходительно улыбалась, сама того не желая. Тут она заметила, что отец Матиаш не сводит с нее взгляда.

– Папуасы, у которых мне довелось гостить, поклонялись своим идолам, – пробормотала она, – потому их и кличут идолопоклонниками. Но чем эти христиане лучше них?

– Дочь моя, не стоит ли тебе спуститься вниз? – спросил отец Матиаш, подойдя ближе. – Не пристало женщине в такую погоду оставаться на палубе. Следовало бы помолиться об избавлении от невзгод.

– Нет, отец, я лучше постою здесь. Мне нравится смотреть на буйство стихии. Я преклоняю голову перед всемогуществом Творца, когда вижу подобное. Это ведь Он заставляет волны яриться, а потом их усмиряет.

– Хорошо сказано, дочь моя, – отозвался священник, – но Всевышнего надлежит почитать не только ввиду Его свершений. Достойно почитать Его в тиши, в уединении и самосозерцании. Ответь, следовала ли ты тем наставлениям, кои были тебе преподаны в свое время? Постигла ли возвышенные тайны, кои были тебе открыты?

– Я старалась, как могла, отец, – промолвила Амина, отвернулась и устремила взор на пенные волны.

– Взывала ли ты к Приснодеве и к святым, кои заступаются за людей, что совершают ошибки, подобно тебе?

Амина промолчала. Ей не хотелось ни вызывать недовольство священника, ни говорить ему неправду.

– Отвечай, дочь моя, – сурово потребовал отец Матиаш.

– Отец, я молилась только Господу, Богу христиан и владыке мироздания.

– Тот, кто не верит во все, не верит ни во что, женщина. Я так и думал, увы! Я видел, с каким презрением ты смотрела на моряков. Скажи, чему ты улыбалась?

– Своим мыслям, святой отец.

– Сдается мне, тебя насмешила истинная вера других!

Амина не ответила.

– Ты не христианка, дочь моя, ты еретичка. Остерегайся, женщина, умоляю!

– Чего мне остерегаться, святой отец, и почему? Неужели на этих островах не сыщется миллионов душ, более заслуживающих вашего рвения, чем я? Скольких вы уже обратили в свою веру? Вы ведь трудились не покладая рук и невзирая на опасности, верно? Так почему же не преуспели? Хотите, отец, я объясню? Дело в том, что у этих людей есть собственное вероучение, к которому они приобщаются сызмальства и которому следуют все вокруг.

Разве я не в том же положении? Меня растили в другой вере. Так почему вы ожидаете, что я смогу мгновенно забыть об этом и отрешиться от суеверий, какие усвоила в детстве? Я много думала о том, что слышала от вас. Сердце подсказывает мне, что за многими вашими словами таится истина и что вероучение ваше воистину боговдохновенно.

Довольствуйтесь этим! Не требуйте от меня слепого послушания и безоговорочного повиновения, ибо так я могу показаться вам некрепкой в новой вере. Мы скоро прибудем в порт, там вы сможете просветить меня, если пожелаете, и я готова буду исповедаться – но лишь по доброй воле, не по принуждению. Имейте терпение, святой отец, и однажды, возможно, я сумею ощутить то, чего не ощущаю сейчас, – что вон тому куску раскрашенного дерева и вправду следует поклоняться.

Несмотря на язвительность последних слов, в этой речи Амины было столько неподдельной искренности, что отец Матиаш ей поверил. Она была женой католика, и потом священник видел в ней женщину, отступившую от учения Римской церкви, а не человека, воспитанного в иной вере. Теперь-то ему вспомнилось, что Амина еще ни разу не посещала храм. Отец Сейзен полагал, что она еще несовершенна в вере, и отказывался крестить жену Филипа до тех пор, пока та не прозреет и не возлюбит Господа всем сердцем.

– Ты говоришь дерзко, дочь моя, но мне приятна твоя непосредственность, – отозвался отец Матиаш, помолчав. – Что ж, по прибытии в Гоа мы обсудим с тобою все это, и я льщу себя надеждой, что на тебя снизойдет милость Господня.

– Быть по сему, – подытожила Амина.

Священник и не подозревал о том, что мысли Амины постоянно возвращались к сновидению, которое посетило ее на Новой Гвинее. В этом сне Амине явилась ее мать и открыла тайны своего колдовского ремесла. А в Гоа Амина спешила, чтобы самой к нему обратиться.

Между тем ветер продолжал крепчать, корабль с трудом взбирался на волны, что шли непрерывной чередой, и дал течь. Матросы-португальцы явно перепугались и громко взывали к святым, которых мнили своими покровителями. Отец Матиаш и прочие пассажиры тоже испытывали страх, ибо трюмные насосы не справлялись и корабль набирал все больше воды. Волны швыряли его, как щепку, а побледневшие люди молились и стискивали дрожащие руки. Отец Матиаш на всякий случай отпустил всем грехи. Кто-то плакал, как ребенок, кто-то рвал на себе волосы, кто-то бранился и проклинал тех самых святых, которым поклонялся еще вчера.

Зато Амина сохраняла спокойствие и лишь презрительно улыбалась, когда слышала эти проклятия.

– Дитя мое, – проговорил отец Матиаш нарочито ровным голосом, не желая выказывать свой страх той, что взирала столь непоколебимо на буйство стихий, – не упусти возможность обелить себя пред Господом! Прежде чем мы погибнем, позволь принять тебя в лоно нашей Святой Церкви, отпустить тебе грехи и даровать надежду на вечное блаженство.

– Святой отец, Амину не напугать и не принудить к вере, пускай она и боится бури, подобно всем вокруг, – ответила женщина. – Вдобавок не в вашей власти отпускать грехи той, кто от волнения может сказать такое, чего никогда не сказала бы в иных обстоятельствах. Страх овладел мною единственный раз, когда я осталась в полном одиночестве на плоту. Вот это и вправду было испытанием для крепости моего рассудка, и с ним не идет ни в какое сравнение эта буря, даже если она чревата гибелью. Я вверяю себя милости Божьей, верую в Его любовь и склоняюсь перед Его волей. Да будет так, как Он располагает!

– Дитя мое, не пристало тебе погибать неверующей.

В ответ Амина показала на пассажиров и матросов, что причитали на палубе:

– Отец, вот христиане, которым вы отпустили грехи и вроде бы даровали вечное блаженство. Так почему же им недостает мужества погибнуть как подобает истинно верующим? Почему женщина даже не вскрикнет, а они исходят стонами и слезами?

– Они хотят жить, дитя мое. У них есть жены и дети, и они боятся смерти. Разве кто-либо из нас готов умереть?

– Я готова, – возразила Амина. – Мужа у меня больше нет. Во всяком случае, я этого сильно опасаюсь. Жизнь для меня более не притягательна, и смерти я не страшусь, потому что жить мне, увы, незачем. Будь здесь Филип, конечно, я рассуждала бы иначе, однако он отошел в мир иной ранее меня, и все, чего я желаю ныне, это отправиться вслед за ним.

– Он умер в вере, дочь моя. Если хочешь снова повстречаться с ним, поступи так же.

– Он умирал доблестно, я знаю. – Амина вновь с презрением покосилась на пассажиров и матросов.

– Быть может, он и жил по-другому, – сказал отец Матиаш. – Достойный человек отходит с миром и не ведает страха.

– Это справедливо для всякого, какой бы веры он ни держался, святой отец, – проговорила Амина, – и независимо от веры недостойным уготована жестокая гибель.

– Я помолюсь за тебя, дочь моя. – Отец Матиаш опустился на колени.

– Благодарю, отец. Ваши молитвы наверняка услышат, пусть даже вы упомянете в них такую, как я.

Хватаясь за леера, Амина поднялась по трапу на мостик.

– Мы погибли, сеньора, мы погибли! – вскричал капитан, прятавшийся за фальшбортом, и в отчаянии заломил руки.

– Вовсе нет. – Амина встала с наветренной стороны, продолжая держаться за леер. – Не в этот раз.

– Что вы такое говорите, сеньора? – Капитан явно восхищался хладнокровием и решительностью женщины. – Что вы имеете в виду?

– Что-то подсказывает мне, капитан, что мы не погибнем, если вы возьметесь за дело. Мое сердце возвещает спасение. – Она приложила руку к груди. От ее внимания не ускользнуло, что буря начала стихать, а вот моряки, перепуганные до глубины души, этого не замечали.

Спокойствие Амины и ее красота – а быть может, и необыкновенное хладнокровие молодой женщины в минуту, когда все прочие предались отчаянию, – оказали благотворное действие на капитана и матросов. Предполагая, что она католичка, подобно им самим, моряки посчитали, что ей было видение; как известно, вера часто идет рука об руку с суевериями. Они смотрели на Амину с восторгом и уважением. Ее слова побудили моряков отринуть страх и вернуться к своим обязанностям. Насосы снова заработали, а буря ночью улеглась, и корабль уцелел, как и предсказывала Амина.

Теперь пассажиры и команда видели в ней едва ли не святую и говорили об этом отцу Матиашу, которого такие слова изрядно обеспокоили. Мужество, выказанное Аминой, было поистине выдающимся; даже сам священник поддался страху, а она как будто нисколько не испугалась.

Он промолчал, но мысли его непрестанно возвращались к молодой женщине, и выводы, которые он сделал, были не в пользу Амины. Что придавало ей сил? Что наделило ее даром предвидения и пророчества? Уж всяко не христианский Бог, в Которого она не верила. Что же это за сила?

Отец Матиаш снова вспомнил тот давний разговор в ее спальне и сокрушенно покачал головой.