Теперь мы должны вернуться к Амине. Она сидела на берегу реки, на том самом месте, где их с Филипом разговор прервало появление таинственного лоцмана Шрифтена. Опустив голову, погрузившись в раздумья, она вспоминала минувшее. «О, будь у меня силы моей матери!.. – мысленно восклицала она. – Но эти силы пропали, сгинули навсегда вместе с нею! Сколь мучительно ожидание, сколь надоедливы эти глупые священники!» Потом Амина поднялась с травы и направилась к дому.

Отец Матиаш, вопреки своему обещанию, не стал возвращаться в Лиссабон. Сперва все как-то не выпадало случая, а затем признательность Филипу Вандердекену побудила его остаться с Аминой, которая, как ему казалось, с каждым днем все сильнее и сильнее отступала от заповедей христианской веры.

Он многократно советовался с отцом Сейзеном, вдвоем они часто беседовали с Аминой, а та либо слушала безучастно, либо, под настроение, принималась отчаянно с ними спорить. Священникам представлялось, что она отвергает самые устои веры с недопустимым и непостижимым упрямством.

Впрочем, в ее собственном изложении все выглядело намного проще: она говорила, что отказывается верить в то, чего не может понять. Да, ее привлекала строгая красота заповедей и чистота вероисповедания, однако стоило священникам углубиться в богословские вопросы, как Амина или мотала головой, или пыталась перевести беседу на иной предмет.

Это все больше огорчало доброго отца Матиаша, и он прилагал немало усилий к тому, чтобы спасти душу такой молодой и такой красивой женщины. Потому он более не помышлял об отбытии в Лиссабон и посвящал все свои дни наставлениям Амины в вере. Она же, утомленная этими непрерывными поучениями, ныне едва его терпела.

Если задуматься, вряд ли покажется удивительным то обстоятельство, что Амина отвергала веру, настолько расходившуюся с ее устремлениями и желаниями. Человеческий разум от природы наделен гордыней, и требуется искреннее, осознанное смирение, чтобы в конце концов склониться перед кем-либо, даже перед Господом.

Амина знала, что ее мать владела тайными познаниями и водила близкое знакомство с потусторонним. Маленькой она видела, как мать творила волшбу, но сейчас, увы, не могла припомнить подробностей загадочных обрядов. Потому все ее мысли ныне были сосредоточены на детских воспоминаниях, а отец Матиаш между тем тщился внушить ей основы веры, сугубо противной даже помыслам о запретном ремесле.

Она вправе взывать к сверхъестественным силам, считала Амина. Ведь ее возлюбленному мужу выпала поистине жуткая доля, справиться с которой без помощи иного мира невозможно. И оттого доводы, приводимые двумя, безусловно, достойными, но не слишком-то красноречивыми поборниками христианской веры, оказывали слабое воздействие на рассудок Амины.

Вся в думах о Филипе, она с презрением отвергала резоны, для которых не имелось зримых доказательств, и напрочь отказывалась верить тому, что противоречило, на ее взгляд, обыкновенному здравому смыслу.

При этом она успела убедиться, что ремесло ее матери способно приносить ощутимые плоды. Взять, к примеру, сон, который ей удалось наслать на Филипа…

А чем пытались убедить священники? Лишь ссылками на какие-то писания, которые, по их словам, самой Амине читать воспрещалось!

– Да, хотела бы я владеть ремеслом моей матери! – произнесла Амина, входя в дом. – Тогда бы я выяснила, в каких краях сейчас мой Филип. Где то черное зеркало, в которое я вглядывалась по матушкиному велению, чтобы рассказать ей обо всем увиденном? Это я хорошо помню! Отец уехал, а мне на ладонь налили какой-то жидкости, и вдруг я узрела становье бедуинов, стычку, лошадь без седока и тюрбан на песке… – Амина снова крепко задумалась. – Что ж, мама, ты не можешь помочь мне наяву, но, молю, пошли мне пророческое сновидение! Твоя дочь взывает к тебе. Как же звали того духа? Туршун? Точно, Туршун. О мать, помоги же своей дочери!

– Ты обращаешься к Приснодеве, дочь моя? – уточнил отец Матиаш, вошедший в комнату на последних словах Амины. – Если так, это правильно. Она способна явиться тебе в сновидении и укрепить в нашей святой вере.

– Я вспоминала свою матушку, отец, отошедшую к духам, – ответила Амина.

– Понятно. Боюсь, дитя мое, что она, будучи неверной, не попала в обитель праведников.

– За что ее наказывать? Она следовала вере предков, да еще в тех краях, где не ведали никакой иной веры! – твердо возразила Амина. – Если добро, творимое на земле, вознаграждается на Небесах, если, как вы утверждаете, у каждого есть бессмертная душа, которая заслуживает спасения, тогда Тот, Кто создал эту душу, не станет карать за почитание идолов по заветам предков. Моя мать жила праведной жизнью. Почему же ей не должно воздаться за приверженность вере, от которой у нее попросту не было возможности отречься?

– Кому ведом промысел Божий, дитя мое? Воздай хвалу Небесам за то, что тебе дозволено получать наставления и быть принятой в лоно нашей Святой Церкви.

– Я благодарна, отец, но очень устала и вынуждена пожелать вам спокойной ночи.

Амина поднялась в свою спальню, но ей было не до сна. Она снова взялась отправлять обряды, которые смутно помнила, в очередной раз изменив порядок действий, но по-прежнему сомневаясь в успехе. Снова разожгла жаровню, произнесла заклинание, бросила на угли благовония и травы. Названия этих трав и описания многих из них Амина почерпнула из бумаг покойного отца.

Комнату заволокло дымом.

– Мне нужно слово! Я вспомнила первое, но каково второе? Мама, помоги!

Клубы дыма сгустились настолько, что разглядеть очертания предметов стало решительно невозможно.

– Нет, бесполезно. – Амина в бессилии уронила руки. – Я все забыла. Мама, молю, явись мне во сне!

Дым постепенно рассеялся. Амина подняла голову и внезапно увидела перед собою человеческую фигуру. Поначалу она вообразила, будто ее старания все же увенчались успехом, но потом поняла, что это отец Матиаш, взирающий на нее весьма сурово: лоб нахмурен, руки сложены на груди.

– Нечестивое дитя! Что ты творишь?

Оба священника питали некие подозрения насчет Амины. И подозрения эти подкреплялись не только речами молодой женщины, но и ее попытками овладеть запретным ремеслом, каковые им стали известны. Однажды отец Матиаш и отец Сейзен уже пригрозили ей отлучением и прочими карами, коих заслуживает человек, предающийся столь порочному занятию.

Запах трав, что тлели на углях жаровни, и дым, просочившийся сквозь щели в дверном проеме на лестницу, заставили отца Матиаша насторожиться. Священник неслышно поднялся наверх и незамеченным вошел в спальню.

Амина мгновенно сообразила, в какой опасности оказалась. Будь она не замужем, можно было бы бросить вызов священнику, но теперь ради Филипа следовало его обмануть.

– Я не делала ничего дурного, отец, – сказала она спокойно. – Кстати, разве подобает мужчине врываться в спальню молодой женщины в отсутствие ее мужа? Ведь я могла лежать в постели… Вы повели себя недостойно.

– Что ты себе позволяешь, женщина?! Мой возраст и мой сан суть залог чистоты моих намерений! – Отец Матиаш явно не ожидал такого укора и слегка опешил.

– Как сказать, отец, как сказать… Я слыхала всякое про монахов и священников… Спрашиваю снова: зачем вы явились в спальню беззащитной женщины?

– Да потому, что ты, я уверен, предавалась нечестивой ворожбе!

– Нечестивой ворожбе? Что вы такое говорите? Разве нечестиво ставить пиявок или облегчать муки страждущих? Нечестиво унимать лихорадку и жар, одолевающие тех, кто вынужден жить в этом нездоровом месте?

– Нечестиво взывать к бесам!

– Каким бесам, святой отец? Я имела в виду целительные снадобья. Сами знаете, есть немало поистине замечательных трав, которые, если правильно их смешать, способны приносить облегчение хворым. Этим ремеслом отменно владела моя матушка, а я стараюсь вспомнить ее навыки. Что тут нечестивого, скажите на милость?

– Я слышал, как ты просила свою мать о помощи!

– Да, просила, она ведь разбиралась в травах, а вот мне это, боюсь, не дано. Разве просить о помощи грешно, святой отец?

– Значит, ты готовишь лекарство, – задумчиво проговорил священник. – А я решил, что ты предаешься чернейшему колдовству.

– Я всего-навсего подожгла пучок трав. Это же не преступление, верно? Вот пепел, святой отец, видите? Если втереть его в поры, страждущему станет легче, и иной цели я не преследовала. Кого вы думали тут увидеть? Духа? Призрака? Того пророка, коего призвал царь Израильский?[57] – Амина громко засмеялась.

– Смею сказать, я смущен, но не убежден, – промолвил отец Матиаш.

– Я тоже смущена, но не убеждена, – съязвила Амина. – Не могу поверить, что человек вашего сана способен усмотреть что-то дурное в воскурении трав. И мне кажется, что даже подозрения не дают вам права вторгаться в женскую спальню столь поздней порой. Уверяю вас, святой отец, найдется немало растений, воздействие которых вы сочли бы сверхъестественным, но все они суть дары природы. Прошу, уходите, вам не подобает здесь оставаться. А если снова позволите себе нечто подобное, я попрошу вас съехать. Я была о вас лучшего мнения. Извольте впредь предупреждать меня о своем появлении!

Отец Матиаш смущался все сильнее, уязвленный этими нападками Амины. Наконец он поспешно покинул спальню, приговаривая на ходу:

– Избавь меня, Господи, от ложных подозрений и опрометчивых порывов! Дитя мое, я приходил к тебе ровно затем, о чем сказал вслух!

– То-то и оно, – заметила Амина, когда дверь за священником закрылась. – Я знаю, зачем ты приходил, и мне требовалось избавиться от твоего надоедливого присутствия. Мне не нужны соглядатаи, не нужны досадные помехи! В своем рвении ты выставил себя на посмешище, и я охотно воспользуюсь тем преимуществом, какое ты мне сам дал. Разве женские покои не под запретом для всех мужчин твоего положения? Мы предоставили тебе кров и пищу, приютили тебя и обогрели, а ты отблагодарил нас тем, что взялся следить за мною! Ничего не скажешь, достойное занятие!

Амина убрала жаровню, распахнула дверь и кликнула служанку: переночуй со мной, а то ко мне вломился священник.

– Отец Матиаш? – изумилась служанка. – Неужто такое возможно?

Амина промолчала и легла в постель. Зато отец Матиаш, меривший шагами гостиную внизу, прекрасно все расслышал.

На следующее утро португалец навестил отца Сейзена и поведал обо всем, что случилось накануне вечером, и о наветах Амины.

– Вы действовали безрассудно, – подытожил отец Сейзен. – Кто врывается к женщине среди ночи?

– Увы, отец, я поддался зову сердца, преисполненного подозрений.

– Она тоже вправе вас обвинять. Молодая, красивая…

– Клянусь именем Матери Божией…

– Отпускаю вам ваш грех, достойный отец Матиаш, – перебил Сейзен, – но помните, что своим поведением вы могли очернить нашу Святую Церковь.

Весть о проступке священника быстро разошлась по округе: служанка, призванная Аминой в ночи, не преминула обо всем разболтать. Отныне отца Матиаша везде ожидал холодный прием, да и сам он настолько огорчился содеянному, что поспешил покинуть страну и возвратился в Лиссабон, донельзя расстроенный своей опрометчивостью и разгневанный несправедливыми обвинениями Амины.