Позвольте начать с обсуждения понятия труда; я попытаюсь очень сжато обрисовать некоторые особенности, которые, как представляется, важно учитывать. Стоит, быть может, заявить, что труд – великий освободитель человека, что человеческая история, подлинная человеческая история, начинается с труда. В тот миг, когда он приступает к труду, человек отрывается от первобытного единения с природой, а в процессе отъединения от природы, в процессе превращения в того, кто меняет природу, меняет и себя. Он становится творцом, а не частью природы. Человек развивает способности разума и искусства. У него развивается способность властвовать над природой, и тем самым он обособляется как личность.

Несомненно, развитие человека основано на труде и в значительной степени сопровождается развитием человеческих способностей. В этом смысле можно говорить о труде как об освободителе человека, как о важнейшем факторе развития человека. Мы можем еще добавить, что способ труда представляет собой один из важнейших факторов развития личности. На мой взгляд, в средневековом обществе эта функция труда как освобождающей, раскрепощающей, развивающей силы обрела высшее выражение. Да и в другие периоды человеческой истории, не только в Средневековье, тоже происходило нечто подобное.

Мы видим, что ремесленник становится продуктивным и самостоятельным творцом, что он наслаждается процессом, делая красивые вещи. Сегодня о таком наслаждении почти забыли, мы в этом отношении существенно отстаем и от Средневековья, и от многих прочих культур, даже от тех, которые принято именовать «примитивными». Все дело в том, что однажды случилось очень любопытное событие – уже в Новое время, в североевропейских протестантских странах. Удовольствие от труда внезапно превратилось в обязанность. Труд сделался чем-то абстрактным, сделался долгом и средством достижения цели, в кальвинизме и в протестантизме в целом его стали трактовать как средство спасения. Он превратился в религиозное действо и на этом пути утратил свою конкретику. Никто больше не помышлял об удовольствии от изготовления красивого стула, ювелирного украшения или чего-то еще; труд стал знаком того, что человек добился успеха, осенен Божьей благодатью и входит в число избранных. Можно сказать, что труд из способа удовлетворения, способа получения удовольствия превратился в работу как навязчивую идею, как обязанность, как нечто такое, что само по себе мучительно, подобно всякой обсессивной деятельности, однако выполняет крайне важную функцию – поддерживать душевное равновесие, поскольку люди перестали чувствовать себя в безопасности вне области труда.

Эта функция труда очевидно наблюдается у среднего класса, у предпринимателей, у тех, кто владеет грузовиком или фабрикой, но не нужно искать ее у человека восемнадцатого и девятнадцатого столетий, вынужденного продавать свой труд и не выполнявшего никакой работы, значимой с точки зрения индивидуальной инициативы. Пролетарий, работавший по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки в восемнадцатом и девятнадцатом веках, и ребенок, работавший десять часов на фабрике, не ощущали непреодолимого влечения к труду. Они не имели моральных преимуществ веры, не служили Богу, работая как одержимые. Им приходилось трудиться, чтобы избежать голодной смерти, а иных побуждений у них и не было.

Итак, современная эпоха одарила нас двумя представлениями о труде и двумя трудовыми реальностями – есть обсессивный труд, наделяемый тем или иным религиозным значением в протестантской (кальвинистской) системе координат, и есть, конечно же, принудительный труд, к которому обстоятельства жизни принуждают беднейшие слои населения. Труд являлся единственным способом не умереть от голода, а жизненные условия были таковы, что экономическое давление на протяжении девятнадцатого столетия скорее росло, чем уменьшалось.

В двадцатом веке понятие труда получило новое развитие, поскольку труд во многом утратил свое протестантско-кальвинистское свойство долга, преобладавшее в девятнадцатом столетии. Мы уже не настолько обременены принуждением к работе, как наши бабушки и дедушки, а еще появилось кое-что новое. Мы сегодня трудимся во благо машины-идола. Машина, которой поклоняются, есть машина, которая работает, и сегодня мы очарованы иным представлением о труде, отличном от средневекового понятия труда, от протестантского понятия труда и даже от понятия о прибыли, столь важного для девятнадцатого века. В наши дни восхищает рост производительности машин. Производство само по себе – одна из величайших фантазий, которым мы поклоняемся. Цель нынешней жизни – наблюдать, как развивается мир вокруг, уже не органический мир, не цветы с деревьями, а все более и более крупные машины, все более качественные и быстрые автомобили.

Таково одно направление развития труда: осмысленное осуществление человеческих целей, труд как одержимость и обязанность, труд ради прибыли и, можно сказать, как акт поклонения алтарю машин, обладающий самоценностью и собственным смыслом.

А как развивалось другое направление – как воспринимал труд работник? В начале девятнадцатого столетия труд для работника был рабством, принудительным трудом, но прямо на наших глазах положение рабочего класса коренным образом изменилось, и в результате сегодня имеется восьмичасовой рабочий день, а то и более короткий. Труд полностью утратил свой принудительный характер, перестал быть изнурительным, но кое-что, конечно, так и не изменилось: для работника труд не сделался ни приятным, ни осмысленным, хотя в последние годы предпринимается множество попыток хотя бы выяснить, способен ли труд на производстве стать более осмысленным. Я вернусь к этому позже.

Социальная структура такой страны, как Соединенные Штаты Америки, сильно изменилась; число трудоустроенных, тех, кто работает так или иначе, кто получает заработную плату, чрезвычайно выросло. Сегодня мы отмечаем среди людей мечту о полной бездеятельности; идеальным видится такое положение дел, при котором вовсе не придется работать. Возьмите рекламу компаний по страхованию жизни: некая загадочная супружеская пара путешествует на двести долларов в месяц и радуется тому, что им больше не нужно работать. Самая привлекательная мечта – грезы о том, что однажды человек сможет предаться безделью. Потому-то студенты в возрасте до двадцати пяти лет, устраиваясь на работу в крупную компанию, в первую очередь интересуются пенсионными планами. Это очень характерно для нашего времени.

Все эти мелочи крайне показательны и важны. В годы Второй мировой войны имела хождение серия рекламных объявлений о ящике со льдом (= холодильнике); нажимаешь на кнопку, и он поворачивается к тебе нужной стороной, избавляя от необходимости самому его крутить и в нем копаться. Уверен, что сотни тысяч людей находили счастье в приобретении такого чудесного холодильника, который освобождал их от лишнего усилия.

Или возьмем хотя бы наши автомобили, в которых не надо переключать передачи[7]. Что ж, это вполне практично, а с точки зрения безопасности, говорят, очень полезно (не мне судить), но, думаю, значимость этого достижения отнюдь не сводится к безопасности. Привлекательность таких машин заключается в том, что мы получаем власть без усилий, возможность управлять нажатием кнопки, возможность перемещать предмет в пространстве, не прикладывая сил. Во многом сходно и восприятие телевидения. Я нисколько не критикую телевидение, просто отмечаю, что наверняка среди психологических мотивов увлечения этим замечательным устройством, которое очаровывает людей, мечтательно усаживающихся перед ним в креслах, есть и такой – стоит нажать кнопку, как тебе раскрывается весь мир, появляется президент, разворачиваются мировые события. Если где-то вспыхнет пожар или произойдет трагедия, это непременно покажут, нужно просто сидеть и переключать каналы. Только вдумайтесь в это, а еще просмотрите рекламу всевозможных товаров; вы легко обнаружите повсюду колоссальную привлекательность полной лени, при которой не надо прилагать никаких усилий, ведь сила уже при вас.

На днях я наблюдал за своим знакомым, который заставил своего маленького трехлетнего сына нажать кнопку стартера в машине. Увиденное меня потрясло, хоть я промолчал, но вообразите ощущения трехлетнего мальчика. Он сам ничего пока не знает, едва сдвигает с места крохотную деревянную машинку весом в десять-двадцать фунтов, но уже усвоил, что, приложив некоторое усилие, может запустить двигатель мощностью в сто двадцать лошадиных сил. Именно так мы все чувствуем и думаем. Как ни парадоксально, наша способность создать бомбу, способную уничтожить всю вселенную и выпускаемую из самолета одним нажатием кнопки, является в определенном смысле частицей все той же фантазии, которая внушает нам, что и самую разрушительную силу возможно использовать, просто переместив свой палец на полдюйма.