Возможно, главная причина веры в аксиому врожденной лености человека кроется в самой природе труда в индустриальном обществе. Это становится ясно, если сравнить промышленный труд – от работы на механическом ткацком станке до конвейерной линии автомобильного завода – с трудом средневекового ремесленника. Кузнец или плотник трудились в условиях, которые требовали от них постоянной сосредоточенности и живого интереса к работе. Этот труд представлял собой непрерывный процесс обучения, начинавшийся с ученичества и продолжавшийся на протяжении всей жизни ремесленника. В процессе труда он повышал свое мастерство, развивал себя – свои чувства, знание материала и навыки; его способность чувствовать и видеть возрастала на протяжении всей жизни. Он рос в процессе этой деятельности, будучи неразрывно связан со своими материалами, инструментами и прочими факторами своего окружения. Потому этот труд никогда не был скучным, он оставался интересен, как и всякая деятельность, подразумевающая сосредоточенность, внимание и отработку навыков.

Сегодня мы наблюдаем остатки прежнего отношения к труду у художника (который в чем-то тоже ремесленник), у живописцев и музыкантов, у хирургов, рыбаков, циркачей и некоторых других. (Вот почему современные люди, похоже, с интересом наблюдают за любым квалифицированным трудовым процессом, который им удается увидеть, – от выступления Казальса[32] до работы ткачихи.)

На самом деле мы знаем, что в труде, который требует постоянных упражнений и практики, развиваются навыки, которые со стороны порой кажутся чудесными. У пастухов зрение сегодня вдесятеро острее, чем у рядового человека; арабские каменотесы могли на глазок, на ощупь, без применения измерительных инструментов изготовить мраморную плиту, точно помещавшуюся в отведенное ей место. (Этими примерами я обязан сообщению художника Макса Хунцикера.) Находятся скрипачи, способные сыграть на слух десяток-другой сложных музыкальных произведений, и они не смогли бы развить эти выдающиеся способности иначе, нежели посредством постоянной практики, даже при всем несомненном таланте. Пожалуй, приведенных примеров должно быть достаточно, чтобы напомнить читателю о такого рода случаях.

Этот квалифицированный труд не требует ни внешнего вознаграждения, ни угрозы наказания. Он содержит в себе внутреннюю награду – интерес, приложение навыков, связь с миром через творческий акт, а главное, развитие и становление самого себя.

Чтобы правильно понять природу такого труда, необходимо учитывать его социальный контекст. Средневековый ремесленник, как и ремесленник во всех сегодняшних доиндустриальных странах, не стремился к максимизации прибыли или производства. Он хотел сберечь традиционный уровень жизни и не был одержим жаждой товаров, присущей современному потребителю. Кроме того, количество учеников, которых он мог принять, а также количество изделий, которое он производил, регулировалось правилами гильдий. Он сильно удивился бы предположению, что его труд скучен и что денежное вознаграждение является компенсацией за неприятность труда и главным стимулом для работы. (Существует обширная литература по этому вопросу; см. в первую очередь сочинения Вернера Зомбарта, Макса Вебера, Ричарда Генри Тоуни и Карла Маркса, а также мои собственные размышления в книгах «Бегство от свободы» (1941а), «Здоровое общество» (1955а) и «Революция надежды» (1968а).)

В индустриальных обществах все изменилось. У труда отныне имелась единственная цель: принести прибыль тем, кто владеет машинами, и накормить тех, кто «нанят» для обслуживания машин. Рабочий обслуживает машину, для чего нужно крайне ограниченное число навыков. Даже «квалифицированный» рабочий не может сравниться с тем, кто обладает мастерством ремесленника. Он больше похож на специализированный инструмент, чем на опытного ремесленника. Неквалифицированный рабочий и вовсе совершает минимум полезных движений; на конвейере тело работника становится пленником ритма ленты, деятельность сводится к одному-двум монотонным движениям. Работник никогда не соприкасается со «своим» продуктом как создатель, разве что как покупатель, который может приобрести произведенный товар. (Любопытно отметить, что согласно недавнему опросу итальянские судостроители проявляют гораздо меньше неудовлетворенности и скуки, ведь их работа такова, что они всегда видят свой продукт – корабль – и становятся свидетелями его создания с первого дня и до окончательного рождения, то есть до спуска на воду.) Хорошо известно, что нынешний работник страдает от мучительной скуки и возмущается своей работой. Как личность он не обогащается, а калечится трудовым процессом, ибо ни одна его способность не имеет возможности развиваться.

Вряд ли может быть иначе в системе, в которой производят ради прибыли от товара, а не ради ценности изделия, социальной или культурной. Сегодня производится множество товаров, в которое уже заложено моральное устаревание; также производятся бесполезные товары, которые кажутся полезными только благодаря пропагандистской силе рекламы и упаковки. Это, конечно, не означает, что необходимые и ценные вещи больше не изготавливаются – иначе экономическая система перестала бы функционировать. Но именно прибыль, а не полезность или красота, является основной целью капиталистического производства, и по этой причине нельзя ожидать, что труд будет стимулировать интерес, как раньше.

В последние годы руководство начало понимать, что скука от работы контрпродуктивна даже с точки зрения прибыли, вследствие чего предпринимаются попытки децентрализовать труд и сделать его менее скучным. Самая радикальная попытка изменить отчужденный характер труда состоялась в югославской социалистической системе: речь о производственном самоуправлении, когда все работники разделяют ответственность за управление предприятием. При этом предприятие не принадлежит ни частному владельцу, ни государству (как в других странах Советского блока), оно даже не принадлежит в строгом смысле слова рабочим. Юридическая форма собственности утратила главенствующую роль, поскольку важна не собственность, а степень участия в управлении. Хотя, как и следовало ожидать в маленькой стране, которая окружена государствами с частным или государственным контролем производства, на практике эта система оказалась несовершенной, все же это самая оригинальная и свежая идея по поводу организации труда и распределения собственности. (См. Конституцию Социалистической Федеративной Республики Югославии, гл. II, ст. 6 и гл. V, ст. 96; цит. по: Kolaya 1966.) Добавлю, что рабочие революционные движения в Польше и Чехословакии выбирали себе руководящие рабочие советы, что, пожалуй, наиболее резко противоречит политике Советского Союза; начатки подобного наблюдались и в Германии (в лице Розы Люксембург), да и в России, где существовала в первые годы революции «рабочая оппозиция», отвергавшая бюрократические методы Ленина. (Подробное обсуждение этой проблемы см. в работе: Fromm 1955а.)

Отчужденные индустриальные системы, будь то капиталистическая или так называемая социалистическая, основаны на указанных предпосылках, согласно которым человек тратит свое время и энергию без интереса, а мотивирует его только желание потреблять. Сомневаться в том, что внешние стимулы являются единственной мотивацией нынешнего человека к труду, значит сомневаться во всей системе; все равно что сыпать песок в двигатель, который до сих пор худо-бедно работал.

Большинство психологов, как и большинство социологов, отнюдь не склонно сомневаться в существовании системы. Фактически их теории не просто испытывают ее влияние, но и обеспечивают системе идеологическую поддержку. Они не пытаются выйти за рамки принятого даже в своих экспериментах, направленных преимущественно на научное обоснование устройства нашего общества. Более того: психологи и социологи почти не используют точные данные, в отличие, например, от нейрофизиологов; они манипулируют своим материалом – чаще всего, конечно, неосознанно, – подстраиваясь под социально приемлемые результаты.

Сам тот факт, что в ходе академической дискуссии о внешней и внутренней мотивации почти не упоминается связь между этой проблемой и общей гипотезой мотивации к труду, дает основания думать о чем-то вроде вытеснения, которое, собственно, и мешает сегодня социологу увидеть источник своей предвзятости. (Ряд прикладных психологов, в частности, Ликерт, Макгрегор и Уайт, внесли немалый вклад в понимание трудовой мотивации, но они по-прежнему руководствуются принципом гармонии между интересами прибыли и интересами человека. Ср. Fromm 1970е.)

Я пытался показать, что главенство машины наряду с организацией труда в индустриальном обществе никак не связано с необходимостью вызывать в людях чувство вины с тем, следовательно, чтобы ими проще было манипулировать. Вот одна из причин, по которым аксиома о врожденной лености человека и необходимости его «пробудить» через внешнюю стимуляцию удовольствия или боли по-прежнему господствует в мышлении большинства психологов. Ярким примером идеологического влияния является положение дел в нейрофизиологии, где многие говорят о «зонах» вознаграждения и наказания как об аналогах удовольствия и боли. Считается само собой разумеющимся, что даже наш мозг подчиняется законам христианско-капиталистического мышления, и потому удовольствие – это награда, а боль – наказание.

Но принцип вознаграждения больше не работает. Последствия скуки можно усмотреть во многом – в отсутствии у молодых людей интереса к труду как таковому, в растущей популярности наркотиков, в росте насилия, в распространении молчаливого и громкого отчаяния. Все больше людей чувствует, что скучать сорок часов в неделю на работе бессмысленно, что эта скука не компенсируется и не может быть компенсирована вознаграждением за увеличение потребления – особенно когда потребление само по себе становится скучным и не способствует приросту активности, развитию личности и повышению мастерства. Среди нынешних рабочих нередки прогулы и психосоматические заболевания, недовольство трудом проявляется также в выпуске некачественной продукции.

Мы находимся в тяжелом кризисе патриархальной системы, ориентированной на долг и послушание как на высшие ценности, пренебрегающей жизнью, интересом, развитием и деятельностью; в этой системе главное – иметь и использовать, а не быть. Не удивительно, что под воздействием социального и культурного кризиса старые доктрины подвергаются сомнению, и люди начинают задаваться вопросом, не может ли внутреннее удовольствие от деятельности перевесить внешнее удовольствие от денег и потребления.