Я хотел бы поговорить о том, что лично мне кажется главной проблемой душевного здоровья, – о самоотчуждении, то есть об отчуждении от себя, от собственных чувств, от людей и от природы, или, иначе, об отчуждении от себя и от мира внутри и снаружи нас.

Разрешите для начала попытаться объяснить, что подразумевается под словом «отчуждение». Буквально, конечно, оно означает, что мы чужие сами себе, или что нам чужд внешний мир. Но сказанного вряд ли достаточно, так что придется, наверное, объяснить чуть подробнее.

Одной из важнейших особенностей современного общества и нашей нынешней экономики является воздействие рынка. Вы можете спросить, какое отношение рынок имеет к психологии. На мой взгляд, люди каждого общества в значительной степени формируются экономическими и социальными условиями своей жизни. Таково одно из величайших открытий Карла Маркса. Быть может, он действительно догматически преувеличивал значимость и применимость своей теории, а также, по моему мнению, изрядно недооценивал чисто человеческие факторы, которые не относятся к области экономических отношений, однако я по-прежнему считаю его теорию одной из самых обоснованных и самых фундаментальных попыток понимания общества. Очень глупо допускать, чтобы сталинисты заявляли, что они тоже используют марксистскую теорию; на самом деле их притязания основательны ровно в той же степени, что и притязания католической инквизиции говорить от имени Христа. Итак, это глупо с нашей стороны – не только потому, что сталинисты обманывают, но и потому, что своими словами они заставляют нас игнорировать одну из важнейших сил социологии. (Есть и еще одна причина: если кто-то верит, подобно мне, что сталинская система относится к числу наиболее бесчеловечных и жестоких систем, когда-либо созданных человечеством, но все же косвенно поддерживает сталинистов, признавая в них истинных продолжателей дела Маркса, то тем самым мы нисколько не помогаем разъяснить марксистскую теорию. Я говорю так потому, что провел уже два с половиной года в Мексике, и у меня сложилось впечатление, что слово «марксизм» сегодня уподобилось горячей картофелине, которую все перекидывают друг другу; не думаю, что американской демократии и научному мышлению нужно следовать этой практике.)

Итак, я говорю об экономике, ориентированной на рынок. Любая сравнительно примитивная система использует рынки. В крохотных деревнях много столетий назад рынки уже существовали, они до сих пор существуют в Мексике и в менее развитых странах. Люди приходят на рынок и продают свои товары покупателям из разных мест. Они отлично знают своих клиентов. Им очень нравится общаться с другими. Рынок – не только торговая площадка, но и место для удовольствий и развлечений. Если отталкиваться от этой примитивной формы рыночных отношений, обнаруживается следующее: на рынок поступают товары, произведенные с определенной целью. Продавец более или менее знает тех, кто купит у него этот товар. Перед нами сугубо конкретная ситуация товарообмена.

Наша современная экономика управляется рынком в совершенно ином смысле. Нынешний рынок – не тот, на котором обыкновенные люди продают свои товары, это уже, скажем так, торговля национальным товаром, когда цены заданы, а производство определяется спросом. Этот «национальный рынок» выступает регулирующим фактором современной экономики. Цены не устанавливаются какой-либо экономической группой, которая хочет получить вот столько (так бывает разве что в военное время или при чрезвычайных ситуациях). Нет, цена и наличие товара определяются деятельностью рынка, который постоянно стремится уравнять и сбалансировать спрос и предложение[11].

Но при чем тут, спросят меня, психология? На рынке все, что угодно, становится товаром. Чем отличается предмет от товара? Вот этот стакан с водой – предмет, который я в данную минуту использую для хранения воды, и так далее. Он мне полезен, хотя не особенно красив. А товар – то, что я могу купить за определенную цену, и я воспринимаю его не только как предмет, как нечто, обладающее, если вспомнить экономический лексикон, известной потребительской ценностью, но и как товар, который наделен известной меновой ценностью. На рынке царят товары, их функция состоит в том, что я могу описать вот этот стакан как предмет стоимостью пятьдесят или двадцать пять центов. Я могу описать его в денежном выражении – или абстрактно.

Сделаем следующий шаг. Возьмем в качестве примера что-то очень простое и довольно парадоксальное. Можно сказать, что стоимость одной картины Рембрандта в пять раз превышает стоимость «кадиллака». Это совершенно разумное утверждение, поскольку мы сравниваем картину Рембрандта и «кадиллак» через абстракцию, а именно выражаем через деньги. Впрочем, на самом деле это утверждение абсурдно, потому что картина Рембрандта, строго говоря, не имеет ничего общего с «кадиллаком». Имеется лишь один способ сравнения, при котором эти два объекта могут быть сопоставлены – через перевод каждого из них в абстрактную форму денег. Значит, можно сравнивать два предмета в смысле определенного отношения и говорить, что стоимость одной вещи впятеро превышает стоимость другой. Если любой из нас попробует хоть немного проанализировать собственное отношение к вещам, мы поймем, что воспринимаем вещи не столько как конкретные предметы, сколько как товары. Мы воспринимаем вещь с точки зрения ее абстрактной денежной стоимости, с точки зрения меновой ценности. Вот об этом стакане, например, мы думаем не просто как о не слишком красивой, но полезной вещи, а как о дешевом изделии стоимостью в двадцать пять или пятьдесят центов.

Вообразите газетный репортаж или иной материал такого рода, где говорится: «Построен мост за пять миллионов долларов», «Построен отель за десять миллионов долларов». Здесь представление об объекте преподносится не исходя из потребительской ценности, не исходя из его красоты или какой-то другой конкретной оценки, а исходя из абстрактного значения – объект дорого стоит по своей меновой ценности, следовательно, его можно сравнивать с чем-либо еще, при условии, что мы осознаем эту абстракцию (меновую ценность).

К чему я вообще веду? В нашей системе протекает процесс, для которого я хотел бы придумать отдельное обозначение, – пусть будет процесс абстрагирования. Прошу простить мне эту языковедческую слабость и сосредоточиться на сути. Под абстрагированием я подразумеваю способность делать что-либо абстрактным, не оставлять нечто в его прежнем конкретном виде. Судя по нашему производству и по тому, как функционирует наша экономика, мы привыкли воспринимать вещи именно в абстрактных, а не в конкретных формах. Мы оцениваем их по меновой стоимости, а не с точки зрения потребительской ценности.

Позвольте привести несколько примеров того, сколь далеко заходит эта практика. Газета «Нью-Йорк таймс» сообщила несколько дней назад: «Бакалавр наук плюс доктор философии равно 40 000 долларов». Я немало удивился и стал читать дальше; выяснилось, что если студент получит докторскую степень, то средний его заработок составит на 40 000 долларов больше, чем он заработал бы со степенью бакалавра. «Нью-Йорк таймс» – очень серьезная газета, она вряд ли будет потешаться над чем-либо в своих заголовках. Думаю, перед нами образчик того характерного для наших дней восприятия мира: бакалавр и доктор философии суть товары, которые можно оценить и стоимость которых можно подставить в формулу уравнения. Другая статья, уже в «Ньюсуик», гласила, что правительство Эйзенхауэра уповает на свой кредит доверия и через несколько недель готово пойти на ряд непопулярных мер, поскольку этот кредит настолько велик, что они могут себе позволить потерять какую-то толику. Я вполне понимаю, о чем шла речь, и дело не в политике, а в образе мышления.

Кто-то считает капиталом уверенность в себе, которую тоже можно частично потерять, если ее в избытке (снова ситуация из разряда «Бакалавр наук плюс доктор философии равно 40 000 долларов»). Уверенность, отношение между партией или правительством и народом выражается в абстрактной формуле чего-то измеримого, выражаемого количественно, чего-то такого, что уже не конкретно, а абстрактно, что можно сопоставить в количественном выражении со всем остальным в этом мире. Таков процесс абстрагирования, при котором все специфические, конкретные качества более или менее стираются, зато приобретается общее, поддающееся количественному определению качество выражения в абстрактной форме (денег или любой другой, о чем мы поговорим позднее).

Или вот другой пример. Каково самое дальнее расстояние в мире сегодня? Предположим, это расстояние между Нью-Йорком и Бомбеем в Индии. Не знаю, сколько точно это будет в милях, но знаю, что понадобится приблизительно три с половиной дня на его преодоление, а в ценовом измерении путешествие обойдется мне в сумму от 800 до 1000 долларов. Это наиболее реалистичный вариант оценки расстояния и временных затрат, когда планируешь путешествие. Даже самое дальнее расстояние изрядно сокращается во времени, ведь нет на карте двух мест, которые находились бы друг от друга дальше, чем приблизительно в трех с половиной днях пути. Тогда единственное реальное затруднение, с которым мы сталкиваемся, заключается в оценке перемещения в денежном выражении: 1000 долларов – самое дальнее расстояние. Конечно, если вы намерены потом вернуться домой, то расстояние будет стоить 2000 долларов. Я хочу сказать, что перед нами еще один способ, еще одна область, в которой мы мыслим абстрактно, в которой возможно даже выражать время и пространство в деньгах, что бывает порой целесообразно. Это полезный пример устранения конкретности из нашего опыта и нашей склонности воспринимать вещи в абстрагированности от конкретных качеств.