Мишель Фуко в серии курсов лекций 1970-х годов, а также в одной из знаковых книг – «Надзирать и наказывать» – осмыслял феномен власти в его различных метаморфозах и проявлениях, постепенно приходя к концептуализации темы биополитики внутри так называемых «дисциплинарных обществ». Пока близкие к левой или либеральной мысли деятели винили во всем классовую борьбу или тоталитарные режимы, угнетающие свободу, французский мыслитель предполагал иное толкование власти и, как следствие, другое толкование свободы.

Рассматривая власть как сложную динамическую архитектуру различных механизмов, стратегий и практик, Фуко говорит о внешнем давлении на субъекта, который для обретения внутренней свободы постоянно вынужден сопротивляться повседневным интервенциям извне. Для французского мыслителя власть отражена в самых разных социальных практиках и представляет рассеянные источники влияния и воздействия на человека со стороны государственных (и не только) институтов. Это может быть замедленная работа бюрократической машины, надзор в системе образовательных, пенитенциарных или психиатрических заведений. Даже власть, проявленная в образе регулировщика или светофора, регламентирующих порядок уличного движения. Комбинация прав и свобод в либеральной демократии, несмотря на ощущение большей свободы, оказывается таким же способом производства свободного человека, как и более явные инструменты биополитического управления в обществах с недемократическими режимами и откровенными репрессиями граждан по политическим или иным причинам.

Формы дисциплинарной власти и различные режимы биополитического управления формируют свободного гражданина, процесс субъективации которого регламентирован определенными предписаниями, которые не ограничиваются исключительно понятием закона и наказаний за правонарушения. Можно смело отнести опыт роста массового потребления в виде «хорошей гражданской позиции» в отношении населения послевоенной Европы в качестве примера такого способа управления, в котором свободный выбор человека формируется из его личного стремления и тонкого принуждения к определенным действиям извне. Усвоение пожелания Большого Брата как условия процесса «хорошей самоидентификации» в западных обществах постепенно заложило фундамент для последующих мутаций власти в контексте перехода от био- к психополитике.

Тема психополитики, основанной на нейрональном насилии, проходит красной нитью через творчество немецкого философа южнокорейского происхождения Бён-Чхоль Хана. В своих философских эссе, которые только недавно начали активно переводить на русский язык, а на Западе издают на разных языках последние 20 лет, он дискутирует с Мишелем Фуко и его концепцией биополитики, характерной для дисциплинарных обществ. Предлагая концепцию психополитики как совершенно иной тип власти, Хан утверждает, что описанные Фуко инструменты управления существенно отличаются от новой формы власти в эпоху позднего капитализма. Если для индивида, производство субъективности которого проходило в рамках дисциплинарных обществ, действовал императив «ты должен», а власть выступала как система ограничений и принуждений к исполнению чужой воли, то в постдисциплинарных обществах ситуация меняется. Это отражается в системе неолиберальных инструментов управления, ловко мимикрирующих под свободу выбора, мотивацию, саморазвитие и стремление к счастью со стороны самого субъекта, который выступает как самодисциплинированный нейрофизически активный гражданин, стремящийся к личному успеху и благополучию.

В таком обличье уже нет никаких ограничений – напротив, существует своеобразная стимуляция стремлений к избыточному потреблению, труду и наслаждению ради собственной выгоды и личного проекта самореализации. Идеология нейронального насилия как центрального атрибута новой формы микрополитики связана с проникновением в сознание и бессознательное, заигрыванием с сокровенными мечтами о счастливой жизни и порабощением воображения. Субъект достижений ведет войну с самим собой, часто не осознавая того, что ему идеологически предписано быть эффективным, проактивным, замотивированным и стремящимся к новым высотам. Ловкие маневры неолиберальной идеологии создают линейку самых разных услуг и продуктов, «помогающих» верить в то, что все это личный выбор каждого для столь же личного блага.

Нейрональное насилие активирует себя не только в постоянной одержимости повышением эффективности, прокачкой навыков, конкурентной борьбе за более высокий финансовый статус и продвижение по карьерной лестнице. Оно выражает себя в скрытом требовании активного досуга, исключающего лень, скуку, праздность или иные формы медленного времени, где нет места ни труду, ни полезному обучению, ни другим вынужденным интеграциям в процессы производства и потребления. Субъект достижений, стремясь выбрать то, что нужно для него, промахивается мимо себя, потому как его собственные желания и личные цели могут быть легитимными только при таких обстоятельствах, когда его внутренние ресурсы максимально мобилизованы для разных форм нейрофизиологической активности. Работаете ли вы, смотрите ли сериалы с рекламными интеграциями или покупаете видеоигру, чтобы приятно провести время на выходных, – везде ваше внимание, мысли, чувства и телесная активность в режиме 24/7 находятся в тонусе и, с точки зрения мозга, в рабочем состоянии.

Нейрональное насилие как идеологический стержень неолиберальной психополитики проявляет себя в форме самоэксплуатации и самопотребления. Субъект достижений, по Хану, активно эксплуатирует себя и доводит до выгорания, исчерпав в итоге все внутренние ресурсы, но до последнего верит, что он «может больше» и ему нужно еще сильнее напрячься, чтобы стать более успешным и счастливым. Внутренне это похоже на жизнь на пределе, когда люди в социальных сетях регулярно в итоге сетуют, что они «не вывозят». Однако принципиально ничего не меняется. В атомизированном обществе вынужденных предпринимателей самих себя репрессивное поведение заставляет быть более продуктивным с сопутствующей приватизацией стресса, перфекционизмом и гиперответственностью: любые неудачи, по этой логике, должны лишь стимулировать с бо́льшим энтузиазмом двигаться дальше.

Хан настаивает на том, что субъект достижений ведет войну с самим собой, выступая эксплуататором самого себя, когда верит в безграничность собственных возможностей и принимает очередную порцию насилия в отношении самого себя в качестве неизбежной платы за возможный успех и будущие достижения.

В этом смысле неолиберальная психополитика охватывает все слои общества, от курьеров и таксистов до айтишников и представителей креативной индустрии. Высокий уровень конкуренции и неопределенности, отсутствие гарантий и растущий сегмент гиг-экономики (прекарной занятости курьеров, таксистов и фрилансеров всех мастей) выступают условиями для мобилизации разрозненных субъектов достижений, хотя и готовых вот-вот сорваться в бездну апатии и безразличия, но не имеющих возможности сказать «стоп» для изменения такого положения дел.

Очевидно, что популярность правых поворотов в современной политике и проблематичность неолиберальной свободы ставит вопрос о пройденном этапе дисциплинарной биополитики и радикальном переходе исключительно к новым формам управления производством субъективности современного человека. Скорее можно и нужно говорить о своеобразном зазоре или даже зажиме, в котором проходит процесс субъективации, где новые и старые механизмы власти вторгаются в процесс самоинтерпретации и превращаются в сложную динамику самоцензуры, где оба императива «ты должен» и «ты можешь» вступают в сложную игру влияния на принятие решений, совершаемые выборы стиля жизни и планирование своей судьбы.

Однако далее я сосредоточусь именно на новых психополитических инструментах управления, которые сформировали контекст неолиберального селф-менеджмента и характерных для него новых форм самоотчуждения.