Места у нас в деревне очень живописные, каждое лето так и тянет переехать из города сюда на постоянку. Никакие южные моря-океаны не нужны, честное слово. Все поля вокруг села сначала разноцветными цветами цветут, аромат стоит медовый густой, хоть в баночку запечатывай, чтобы потом холодной бесцветной зимой доставать – в пироги добавлять или пшикать вместо химических ароматизаторов. Затем к цветочному аромату прибавляется ягодный – полевая клубника колосится целыми стаями, ни пройти ни проехать, так чтобы она тебе рот не испачкала.

Потом грибы начинаются – контрольный в голову. Куда ни пойдешь – везде грибы. Нельзя спокойно после дождя по лесу прогуляться, обязательно корзину, а то и две домой принесешь. В прошлом году нам с папой мама запретила домой лисички, подберезовики и подосиновики приносить: говорит, некуда уж складывать ваши лисички, только с рыжиками домой пущу. А лисички, как назло, стадами пошли. Идешь по лесу спокойно себе, а под ноги оранжевые гроздья бросаются. Мы уворачивались как могли, но одна корзинка увязалась с нами. Потом продавали ее через интернет городским – деревенские и даром не берут, у всех такая же проблема с лисичковым излишеством. Еще и доплатить придется, чтобы кто из местных твои грибы забрал.

А пейзажи у нас какие… Изрезанные голубыми зеркалами водоемов различных размеров и форм. Прудиков, озер и речушек так много, что рыбаки к нам из соседних районов ездят за уловом.

Но самая большая наша гордость – это речка Пьяна. Красоты неописуемой и такой же неописуемой извилистости. Длина ее больше четырехсот тридцати километров, а исток от устья почти рядом – вот какая кружевная. По одной версии именно благодаря вилянию Пьяна и получила свое название. Один русский этнограф в XIX веке написал о нашей речке так: «Пьяной река за то прозвана, что шатается, мотается она во все стороны, ровно хмельная баба, и, пройдя верст пятьсот закрутасами да изворотами, подбегает к своему истоку». Мы все это знаем, потому что у нас в деревне есть краеведческий музей. Это, конечно, не такой музей, которые показывают по телевизору, но это очень теплый и добрый музей, расположенный в старой школе, где наглядные материалы нарисованы на ватмане красками от руки, где половина экспонатов принесена жителями, а бивни мамонтов откопаны детьми на речном пляжике.

Есть еще и другая версия названия нашей Пьяны – но она менее привлекательная. Ее мы тоже знаем наизусть, но вам я рассказывать не буду. Это не то, чем мы хотели бы прославиться.

Как бы то ни было, речка наша называется Пьяной, а в народе ласково именуется «Пьянкой», потому что стремление выражать любовь у русского человека не отнять, он все равно будет пытаться называть дорогие сердцу вещи уменьшительно-ласкательными формами. Замечу, что, конечно, название такого рода создает некоторые сложности при общении с неместными, ведь все фразы, связанные с рекой, превращаются в двоякие: «У нас в деревне собака по Пьяне шла зимой и провалилась под лед, еле достали…» – «В смысле „по пьяни“?» – «Ой, да домой бежала, наверное, или с охотниками…» – «Собака?» – «Собака». – «По пьяни?» – «Ну да, по Пьяне». – «Вы там в своей деревне совсем дикие, что ли, – собак спаивать?!»

Или: «У нас наконец организовали прогулки на сапах по Пьяне». – «Как это, „по пьяни“?» – «Да как везде. Арендуешь сап-борд и катаешься по Пьянке». – «Так опасно же по пьянке…» – «Да не, там научат!»

Я не сразу поняла, что все это звучит как суровый деревенский экстрим – пойти сплавляться по речке после приема горячительного допинга. А не страшно? Да нет, там профессионалы. Много лет пьют и сплавляются! У нас и собаки пьют и тоже сплавляются. Если собака смогла, то и ты сможешь.

Автор выступает за относительно здоровый образ жизни, особенно среди собак, и данные строки пишет исключительно в фантазийном ключе.

* * *

Был тихий вечер, и мы сидели перед телевизором, споря о том, что смотреть.

– Я хочу мультики! – использовал свое право голоса Костя.

– Нет, давайте лучше посмотрим кино, – предлагала мама.

– Нет, мультики! – стоял на своем ребенок.

Тогда спор на время прервался, пока мама ходила включать мультики в другой комнате, а затем возобновился с новой силой уже между мной, Ритой и мамой. Сестра сидела на диване и подряд переключала каналы.

– Вот это хорошее кино! – жестом, означающим, что выбор уже сделан, мама показала в экран, где шел какой-то очередной криминальный сериал. – Доброе, смешное, про убийства!

Мама, как истинная женщина, живет эмоциями, а не логикой. И если фильм ей нравится, то совсем даже не важно, о чем он там. А если к тому же все убийства в фильме были раскрыты, а виновные получили по заслугам (по закону или по совести – дело десятое), то фильм определенно добрый.

Я сидела на стуле, согнувшись пополам, и красила ногти на ногах, накладывая красный лак прямо поверх белого геля. Пребывая в прекрасном расположении духа, меня вдруг осенило, что белый цвет как-то не соответствует моему внутреннему состоянию, которому хотелось ярких красок и впечатлений. То, что я в тот момент сама себя подставляла, я еще не подозревала. Впоследствии оказалось, что красный цвет ногтей на ногах убивает сразу двух зайцев и оба зайца – это мои нервные клетки. Во-первых, красный лак опошлил мои любимые бронзовые сандалии, и в результате этого дикого сочетания ноги стали выглядеть так, как будто до меня принадлежали цыганам. А во‐вторых, я это сделала в сезон сбора полевой клубники (это в следующей главе) и чуть не надорвала спину, постоянно наклоняясь за красными ягодами, которые в девяносто девяти процентах случаев оказывались моими пальцами в траве. Да, надеть шлепки на сбор полевой клубники тоже оказалось не самой лучшей моей идеей. Испсиховалась тогда вся. Не рекомендую, 0 из 10.

Именно в тот момент, доделав педикюр, но все еще мучаясь от жажды впечатлений, я и придумала сплавиться по Пьянке на сапах. Будучи человеком эмоций, я не стала откладывать свое решение на потом и тут же позвала присоединиться к моему сплаву мужа Сашку и двоюродного брата Сеньку, тоже гостившего во время отпуска в деревне.

Наши с братом родители уже много лет жили в соседних домах – бабушка настояла, чтобы два ее сына – папа и дядя – построили дома друг напротив друга. Она всегда собирала нашу большую семью за одним столом и хотела, чтобы семья сохранила теплое общение и после того, как ее не станет.

Брат младше меня почти на год, но уже к шестнадцати вырос выше меня на целую голову. Так иногда случается с младшими братьями, если ненадолго отвернуться.

Сенька на такое развлечение подписывался в первый раз – у него в этом году только родился ребенок, и молодой отец никуда практически не выходил – нянчился. Поэтому, когда я закончила свой сбивчивый рассказ, на сапы согласился, но с опаской уточнил:

– А надолго это?

– Да ну, – заверила я, – часа на полтора! – и пренебрежительно поморщилась в подтверждение того, что прогулка планируется ерундовая. Как за хлебом сходить.

Взяли мы в аренду три сапа, три бутылки воды и папу моего арендовали, чтобы отвез нас, а потом выловил на финише. Надо сказать, что за год до этого я уже плавала пару раз по одному маршруту и понравилось мне – до жути. Только на третий раз по тому же пути было плыть уже неинтересно. Я и предложила закинуть нас на приток Пьяны, где в детстве купались, чтобы мы могли оттуда живописно проплыть пару километров, затем влиться в Пьяну и в конце причалить в деревне – к месту, где нас будет встречать машина с папой. К тому же мне дико хотелось посмотреть знакомые окрестности из детских воспоминаний. Мы накачали сапы, дали Сеньке короткий инструктаж, какой стороной желательно плыть вперед, помахали папе на прощание рукой и отправились.

А как прелестно было вокруг! Вода прозрачная – чистоты такой, что видно все было как в океанариуме. И дно песочное, и шустрых пескарей стайками, и водоросли, похожие на длинные кудрявые волосы русалок, распущенные по течению и украшенные солнечными бликами. Плыть было невозможно красиво: то голавль с локоть под тобой проплывает, то стрекозы со стрекозлами разноцветными вертолетами кружат, то кувшинки вокруг клумбами цветут.

– Смотрите, гусиное мыло! – крикнула я и подняла со дна маленький рыжий камешек. Намылила руки густой оранжевой краской и бросила обратно в воду. Внутри меня копошилось разбуженное после многолетнего сна детство.

– Ого, сколько тут чертовых пальцев! – удивленно воскликнул Сеня, который, похоже, испытывал схожие эмоции. – Помнишь, как раньше их собирали на удачу?

– Ага. И кто придумал, что штука, которая называется «чертов палец», должна приносить удачу… – задумчиво протянула я.

Речка-приток была едва ли не живописнее Пьяны… Особенно живописной была трава, которой эта речка напрочь заросла со времен моего детства. Это мы обнаружили метров через тридцать, когда папа уже давно сидел дома и ел суп, не подозревая о том, что закинул нас как десантников в практически непролазные джунгли.

Вдобавок оказалось, что бутылки с питьевой водой мы совершенно нелепо забыли в машине, а телефоны наши на радостях от таких пейзажей впали в беспамятство и отказались ловить сеть. У нас и в деревне, правду сказать, не очень регулярная связь, а за ее границами и вообще есть глухие с точки зрения покрытия сети места. Выбора не было: если нет пути назад, надо грести вперед, решили мы. В конце концов доплывем. Никто еще тут не умирал (на самом деле, за всю историю реки, умирал, конечно, но не на сапах – в деревне засмеют). Ну чуть побольше времени уйдет – часа два. Это мелочи жизни…

Но очень скоро выяснилось, что в некоторых местах эта маленькая живописная речушка обмельчала и заросла настолько, что и воды не видно. Плыть по траве было не столько красиво, сколько невозможно… Примерно как на лыжах по асфальту. Это я вам даю свое профессиональное заключение как эксперт в передвижении на лыжах по асфальту, потому что у меня есть ребенок, который зимой хочет ехать в детский сад на велосипеде по сугробам, а весной на снегокате по чистому тротуару.

Проплыли мы часа два, местами на сапах, местами сапы на нас. Горла наши пересохли и мумифицировались. Вода была буквально вокруг, но пить на жаре было нечего. Солнце выкрутило рубильник на всю мощь и жарило так, как будто у него против нас ставка. Климат в Нижегородской области умеренно-континентальный, но местами придурошный, поэтому по ощущениям было градусов семьдесят.

– Это хорошо, – уверенно и с неугасаемым оптимизмом сказала я. – Загорим красиво! – и развалилась на сапе, подставляя нос под загар, медленно дрейфуя по течению… Сашка повторил за мной, что, в общем-то, было ошибкой, потому что я от природы смуглая в маму, а Санек розовенького поросеночкового цвета. Но об этом потом.

Кое-где с одного бока берег был очень высокий и обрывистый. В таких местах, если сильно задрать голову, то под самым верхом можно увидеть круглые норки на отвесной стене из глины – в народе они зовутся «ласточкиными гнездами», но также в народе все считают, что в них живут стрижи. Сам же глиняный берег бурого, кирпичного цвета у нас назывался «Красной Горкой» и являлся чем-то вроде ориентира на реке. Иногда мимо пролетали редкие речные чайки – камнем бросались в воду как будто ни с того ни с сего, а выныривали уже с мелкой блестящей рыбешкой в клюве и уносили ее куда-то за травяную макушку глиняной горы. Бабочки разных размеров и цветов пролетали мимо воздушными лепестками, садились на торчащую из воды тонкую упругую осоку, и их, зазевавшихся, хватали сияющие на солнце чешуей голавли, высоко выпрыгивающие из воды.

– А долго еще плыть-то, – спросил вдруг Сенька, – а то меня жена только на два часа отпустила. Да и устал я уже.

– Да скоро уже выйдем на Пьяну. – Я и сама хотела поскорее выйти в место слияния двух рек, которое здешние окрестили «Спорным». И помяла руки, ставшие за два часа нашего сплава уже ватными и тяжелыми.

А Спорного все не было и не было… А речка тем временем становилась все живописнее и живописнее, аж жуть. То узкая настолько, что ветки с берега тянулись костлявыми пальцами и царапали лицо. То до того мелкая, что сап цеплялся единственным плавником за песочное дно, заставляя нас вставать и резать пятки о мелкие камешки и створки от пустых ракушек. То приводила нас в очередной тупик из травы.

– А точно немножко осталось? – с недоверием в голосе уточнил брат и ополоснул покрасневшее от зноя лицо водой.

– Да точно, я же эти места как свои пять пальцев знаю!

Наверное, в тот момент мне стоило пересчитать свои пальцы, потому что затем мы проплыли еще два часа. В волосах запутались листья, на уши намоталась паутина, которой над водой оказалось неожиданно много, ноги были исцарапаны камнями, а спины погрызены комарами – речка оказалась чересчур живописной, сил нет. Пить хотелось ужасно, и мы были морально близки к тому, чтобы пить из речки, в которой регулярно купается стадо деревенских коров. Но мы же не дикари какие, чтобы из речки пить, мы просто так выглядели к тому моменту. Казалось, от жары и жажды даже глаза высохли и немножко уменьшились, потому что видеть мы тоже стали чуточку хуже: мы плыли, и все вокруг плыло перед глазами в обратном направлении, потом кругами, потом вбок и по диагонали. Пришлось ненадолго причалить к берегу и искупаться, чтобы не испытывать на себе все очарование контузии от солнечного удара.

– Долго еще до Пьяны-то? – опять решил спросить Сенька, но уже без особой надежды в голосе, а как бы для порядка. Как спрашивает сотрудник ГИБДД остановленного водителя: «Пили?» Он знает, что ответ в любом случае будет отрицательным так же, как знал это Сеня.

– Да совсем чуть-чуть. Я же говорила, – пробормотала я ссохшимися губами.

– Так ты два часа назад говорила, – жалобно простонал в полголоса брат. – Это уже на два часа больше, чем надо было.

К тому моменту вид собравшихся был такой, как будто мы плыли из самого Нижнего Новгорода. Причем уже не первый год.

Каждый из нас троих перевозил на своем плавсредстве в среднем пять–семь пауков, как дед Мазай и зайцы. Пауки шли в комплекте с паутиной, сквозь которую нам приходилось проплывать, и путешествовали на наших сапах, игнорируя законы субаренды, по всему маршруту. Деться от них было некуда, разве что уступить им сап, как Джек уступил Розе дверь в «Титанике» и умер ради нее (Розы, а не двери). Но я не собиралась умирать ради пауков. И если в начале путешествия я их боялась, то спустя четыре часа мне было на них наплевать. Фраза «время лечит» в действии. Периодически, когда лимит пауков на квадратный метр был исчерпан, мы раздраженно, но без особо выраженных эмоций стряхивали их в воду, и их тут же кто-то съедал.

Наконец наши неумелые молитвы были услышаны, травы в реке стало существенно меньше, а берег, наоборот, из лугов оброс кустами. Река стала немного глубже и шире, появилось даже почти заметное течение. Проплыв еще немного, мы обнаружили вокруг себя уже совсем дикий бескрайний бурелом – лес настолько заросший, что совершенно непроходимый. Если бы мы захотели сойти на берег, единственное, что можно было сделать в том месте, – добровольно наколоться на ветки, как шашлык на шампур.

В этот момент я, громко и раскатисто урча пустым животом, вспомнила, как однажды ела на юге шашлык из барашка в маленьком семейном кафе в горах – и такой вкусный и тающий во рту был тот барашек, что не иначе как именно добровольно накололся на шампур хозяина кафе и к тому же расслабился, чтобы быть еще нежнее к гостям. Растопленное сало капало с мяса на землю, корочка хрустела и пахла дымом. Автор приносит свои извинения вегетарианцам. Автор тоже любит животных, но еще автор любит мясо. Автору грустно, но вкусно.

Мы к тому моменту уже смирились со своей участью вернуться домой под вечер голодными и высохшими и медленно, насколько хватало сил, плыли по течению дальше. И вдруг в лесу совсем недалеко послышался хруст веток.

От неожиданности мы моментально притихли. Весла, губы и кишечники поджались как-то самостоятельно. Попытались направить слух в чащу, чтобы уловить подозрительный звук.

До наших расправленных по ветру ушей опять донесся подозрительный хруст. Не показалось. Через непроходимый лес совершенно точно кто-то проходил, причем уверенно шел в нашу сторону. Интуиция подсказывала, что грядет нечто страшное. Речка в том месте была шириной около двух метров и глубиной всего метра полтора. Звук все приближался и приближался… А мы все гребли и гребли, дружно и абсолютно непрофессионально, почти не двигаясь с места, и одновременно с тем седели.

Этот кто-то был уже совсем близко. Хруст веток стоял такой, как будто к нам из леса шел Кинг-Конг. На худой конец медведь. А это, в принципе, предполагало одинаково печальный финал в условиях, когда у тебя из оружия только пластиковое весло, а из защиты – только трусы.

Мы трое замерли в принятии неизбежного и в надежде, что медведь (или Кинг-Конг) брел не по наши души. Душа щекоталась клубочком где-то снизу, в пятках.

Хруст был уже совсем рядышком… Дыхание перехватило. Я вдруг почувствовала, что еще чуть-чуть и мы все трое, как опоссумы, приляжем в обморок – отдохнуть от избытка эмоций.

И тут с заросшего берега в воду рядом с нами плюхнулся здоровенный бобер.

Нет, не так. Во-о-от-такенный-бобер!

Я до этого никогда не видела бобров, да еще и так близко – на расстоянии метра. Он был красивый и страшный одновременно. Красивый, потому что блестящий, как будто моется дорогим шампунем и укладывается феном с ионизацией, а страшный потому, что с этими своими зубами наперевес, окажись он бешеным, потрепал бы нас не хуже медведя. Или даже не бешеным, а просто агрессивно настроенным. Достаточно прокусить сап, и мы, не имея других путей к отступлению, как тот же «Титаник», пойдем ко дну, не сумев справиться со стихией мохнатого айсберга.

Но бобер, на наше счастье, тоже, видимо, никогда раньше не видел людей так близко и не знал, что с нами делать. Или мы слишком неаппетитно выглядели и пахли к тому моменту. Как бы то ни было, он просто поплыл рядом, наблюдая за тремя несчастными лысыми существами, – проводил нас несколько метров и, потеряв интерес, свернул по своим бобриным делам.

Вот после этого у нас сил-то прибавилось! Дальше мы уже быстро выплыли.

* * *

Шесть часов в тот день сплавлялись. Домой мы вернулись в таком виде, как будто три года партизанили в лесу – чумазые, обгорелые, лохматые, в паутине. Загар и правда получился отменный – у меня потом целый год пробор на голове был коричневым, и мне приходилось его прятать, менять расположение и маскировать, потому что выглядело так, как будто меня пытались распилить лазером ровно посередине, но вовремя передумали. А Сашкино пузо сияло густо-розовым, и он говорил: «Делайте со мной что хотите, только не трогайте живот». И мы все хотели непременно трогать его за розовый живот, а Сашка обрывисто стонал.

Вечером, когда нас отпоили водой и голос вернулся, вся большая семья собралась в беседке жарить шашлыки и слушать о наших скитаниях.

Мама заварила душистый зеленый иван-чай, который мы с папой насушили. Тетя принесла печенье. Папа нарезал соленое домашнее сало с чесноком. В такие моменты хочется сидеть в беседке как можно дольше – пока угли в камине не превратятся в серую золу, или пока не наступит осень, или пока не кончится сало, в конце концов.

– Бобер был вот такой! – я развела руки на длину обычного барана.

– Нет, тебе просто не видно было. Он ко мне ближе всех плыл. Бобер был больше! – и Сашка показал рукой от пола рост среднестатистического теленочка.

– Глаза, – говорила я, щедро жестикулируя ватными руками, – во! Красные! Безумные! Зубы – во! Хвост – как снеговая лопата!

– Точно! – поддакивал муж. – Хоть фоторобот составляй! У него, наверное, и якоря на плечах наколоты где-то там, под шерстью. А Сеня чего не пришел на шашлыки?

– Не знаю, не берет трубку почему-то. Спит, наверное.

Я в тот день решила, что больше я по непроверенным речкам не сплавляюсь, увольте. Ищите дурака!

А Сенька потом еще два месяца на мои звонки не отвечал. Спал, наверное.