Фасих Валвалджи во время беседы с учениками достает из складок тюрбана письмо. «Его надо доставить в Бухару моему мастеру, – говорит он. – Кто возьмется за это?» Тут же вскакивает дервиш, берет письмо и уходит. Фасих продолжает беседу, и речь его становится еще более утонченной и возвышенной – никогда прежде не был он так красноречив. Час спустя он возвращается домой. Кто‐то стучит в дверь и говорит, что принес ответ на его письмо. Привратник берет послание, и Фасих читает: «Мир тебе, сын мой. Кто отваживается действовать в открытую в этом мире, – тому следует использовать око сердца, чтобы отличать тех, у кого добрые намерения, от тех, кто хочет навредить делу любви». Фасих бежит к двери – ночная улица пуста. Вот так же изысканность и вдохновение вошли в речь Фасиха, когда он беседовал со своими учениками, – и все благодаря присутствию среди них мастера-суфия.

Я заметил, что какие бы действия ни совершались мною – добрые, равнодушные или неосознанные, – их пронизывает присутствие. В одном только различаются мои поступки: за эти я получаю похвалу, за другие нет. Если бы душа совершала лишь то, к чему ее ясно подводят, то любое действие венчалось бы похвалой. Мне представляется, что до пророков было такое время, некий период, когда люди поклонялись идолам и им прощалось их неведение, а молитвы принимались. Даже и теперь в тех краях, где наша пророческая традиция неизвестна, просьбы людей доходят и исполняются. Как бы хотел я жить там – или в те времена, – чтобы мое неведение было прощено и отчужденность стала путем к единению.