В вечных снегах Гималайских гор, возвышающихся над долиной великих Будд Бамьян, жил один беззаботный разбойник, звавшийся Абдул Карим. Дом он себе устроил в пещере, найденной им самим, которую он и обставил на свой собственный вкус. И единственным его близким другом был его конь.

Это была прекрасная вороная кобылица, чей лоб украшала белая звезда, подобная печати Сулеймана. Жили они в полном согласии – в таком согласии, которого он не смог обрести ни с кем из женской половины рода человеческого.

Разбойник совершал налеты то здесь, то там, облегчив того-другого жирного ростовщика от некоторого количества его золотых монет; или пощипав слишком тяжелый вьюк бредущего последним верблюда в самом конце длинного-предлинного каравана, пока он двигался, извиваясь, через перевал по дороге из Бамьяна в Джалалабад. Его жизнь была полна приключений, и он находил достаточно средств, чтобы жить со своей любимой лошадью на широкую ногу так, как они к тому благополучно привыкли.

Так или иначе, не причиняя слишком больших неприятностей блюстителям закона в тех краях, Абдул Карим преискусно уклонялся от поимки и тюрьмы. Утрата свободы подкосила бы самый его дух, и он дал вечный зарок не поступаться своей вольницей. Базары и чайханы гудели рассказами о его подвигах и о его тайных визитах к дамам, оставленным в одиночестве мужьями в отъезде; или пригожим вдовам, снова ищущим радостей марьяжного счастья – приключения, из которых он всегда умудрялся выпутаться как раз вовремя. Девиц, находящихся под эгидой отца, или дяди, или братьев, он сурово оставлял без внимания.

В тот вечер, о котором рассказ, он сидел у своего чувала, поджаривая себе хороший кусок мяса и лениво думая ни о чем. Его кобылица, стоявшая стреноженной под укрывом деревьев, внезапно издала нервное ржание, и ржание прозвучало в ответ. Абдул Карим ринулся вперед, держа шампуры, и так и вспрянул, когда увидел другого коня и сидевшую в седле таинственную фигуру. Напряженная гримаса свела его бородатое лицо. Рука его легла на рукоятку ножа, и он крикнул: «Кто ты? Стой, или, клянусь Аллахом, ты у меня отведаешь этого!»

Закутанный в покрывало всадник соскочил на землю и бросился к нему, говоря: «О Абдул Карим, о Абдул Карим, или ты не узнаешь меня? Я Зенаб из дома Искандар Гула, конюшего эмира. Он в отъезде, вот уже три месяца, покупает кобыл и жеребцов буз каши в племенах приграничных провинций. Помнишь радостные часы, проведенные нами вместе, в прежние его отъезды? Я решила составить тебе здесь компанию и заботиться о тебе до конца твоих дней, поскольку у тебя нет жены».

Как громом пораженный таким бедствием, Абдул Карим вскричал: «Клянусь душой, о госпожа, я, право, думаю, ты не в своем уме. Отведай вместе со мной это мясо и наан, поскольку я умираю от голода. Это добрый кусок баранины от только что зарезанного барашка. Когда ты подкрепишься, я доставлю тебя домой. Тебе не следует быть в этих местах в ночную пору. Ты можешь повстречать опасных людей».

Зенаб так и повело к разбойнику, и она села на камень, указанный ей в качестве сиденья. Вернув шампур с бараниной на огонь, она дожарила кебаб до совершенства. «Я никогда не вернусь к мужу, его не исправишь, – посетовала она, – позволь мне остаться здесь у тебя».

Сердце Абдул Карима не грело сочувствием к ней. Что-то на задворках сознания подсказывало ему, что с этой женщиной жди беды. Он молча жевал баранину со своего шампура.

Она продолжала: «Я наведу в этой твоей жуткой окаянской пещере чистоту и порядок. Я пошлю домой за своими любимыми подушками и бараньими кошмами, шелковыми простынями для нашего ложа и стегаными покрывалами на холодные ночи. По стенам у нас будут бухарские ковры, и повар будет готовить тебе настоящий пилав и пахлаву, а не эту гадкую простецкую пищу. Ты увидишь – это будет рай для двоих. Ты можешь и дальше вести свой разбой, или чем ты занимаешься там обычно, но каждый вечер здесь буду я – поджидать тебя, кормить тебя ужином и ублажать тебя до утра».

Абдул Карим скривился, доел баранину, вытер руки о бороду и поднялся. «Идем, я доставлю тебя домой, – рявкнул он. – В этой пещере мое слово – закон, о женщина. Если кто-то не слушается, я даю отведать вот этого», – и он снял со стены сыромятный кнут и несколько раз шелкнул им в темноте у пещеры.

Полыхнуло пламя. Его глаза загорелись яростью. «Этим я от нее отделаюсь», – мыслил он.

«О, – пролепетала госпожа Зенаб, стискивая свои тонкие длинные пальцы в кольцах, – ты так хорош, когда злишься». Она вздохнула: «Ничего, не бойся, в конце концов я приучу тебя к дому и привью манеры, сколько бы времени мне ни понадобилось».

«Пошли, – грубо сказал Абдул Карим. – Садись на лошадь. Я еду грабить караван, и там будут стрелять, так что закрой-ка лицо покрывалом. Если ты собираешься жить моей жизнью, тебе придется помочь мне убивать тех, кто может попытаться убить меня. Поспеши, о женщина, времени у нас нет. Прежде чем встанет солнце, мы должны напасть на жирных купцов Самарканда, торгующих драгоценностями. Живо садись в седло».

Он сунул за пояс еще парочку кинжалов, да еще и массивный угрожающего вида пистолет. Затоптал огонь и залил его водой из кожаного меха. Рывком поставив госпожу Зенаб на ноги, он замотал ее дорожным плащом. Впервые она отпрянула от него. Это был, конечно, не тот знаменитый романтический разбойник, страдающий в печальном одиночестве в экзотической пещере, лишенный облагораживающего женского влияния.

Абдул Карим, откашлявшись, харкнул и сплюнул в кусты. Зенаб вновь передернуло. Он вскинул ее на седло, впихнул ее маленькие ножки в стремена и вскочил на свою кобылицу. Взошла луна, полная и круглая, освещая горные тропы и высящиеся вдалеке скалы.

«Езжай впереди меня, – буркнул разбойник, указывая на тропу. – Живее! У меня сходка с остальной бандой у поворота дороги внизу в долине. Когда тучи скроют луну, пойдет настоящая бойня, и наутро добрая будет добыча для нас для всех… – и он долго хохотал хохотом, от которого свертывалась в жилах кровь. – Если ты еще не знаешь, как умело перерезать глотки, то сейчас узнаешь и научишься этому ремеслу».

Зенаб дико озиралась вокруг, едучи впереди него. Она была хорошей наездницей и выжидала лишь случая. Меж тем как они поскакали дальше, со всей осторожностью, чтобы не сверзиться в пропасть, Зенаб узнала знакомую ей тропу и пришпорила своего коня. Луна освещала ей дорогу домой, и она пустилась по ней во всю прыть. Пригнув голову, стиснув коленями конские бока и крепко вцепившись в поводья, госпожа Зенаб скоро летела как ураган, словно за ней гнался сам злой Шайтан.

«Эй ты там, куда тебя несет? – проревел разбойник со всем зверством, с каким смог собраться. – Ты не знаешь, где у нас сходка, куда ехать, только я знаю. Вернись! Или ты меня не слышишь?»

Зенаб летела галопом, пока почти не пропала с глаз, и даже головы не повернула тогда, когда совсем скрывалась из виду.

Абдул Карим осадил коня и, закинув лицо к луне, словно для того чтобы разделить с ней веселье, рассмеялся своим бесшабашным смехом вольного горца. Потом он развернулся, и кобылица понесла его назад тем же путем, каким он приехал. Добравшись до пещеры, он спешился, почистил ее и накинул попону. Легким шагом вошел он в пещеру, улегся на свой тюфяк-скатку, зевнул и потянулся. Лик луны скрылся за тучами. Его лицо смягчилось. Вот это было спасение. Он чуть не потерял свободу. Больше этому не бывать, клянусь Аллахом, сказал себе Абдул Карим.

Еще одна беззаботная, мирная ночь. Скоро, оглушительно всхрапывая, как было в его обычае, спящий разбойник наконец утратил сознание этого мира, грезя о своей кобылице, несущей его через весь прекрасный Афганистан, Богоданное Королевство свободных людей.