Вскоре после сотворенья земли жил один маленький мальчик навахо. Он проводил всё свое время, разговаривая со зверями, с которыми был в друзьях, поскольку мальчиков его возраста, с кем бы он мог играть, было не так-то много.
Он обычно ходил на одно и то же самое место, где он кормом привадил много мелких зверюшек, и, пока не наступал холод, целый год он бывал вполне счастлив.
Он не знал ни отца, ни матери, они умерли оба вместе вскоре после того, как он родился, когда приходил большой голод, и вырастила его бабка. Часто он тихонько сидел, играя со своими ручными зверьками, и думал о том, как было бы хорошо, будь у него мать, как у других мальчиков, или отец-охотник. В его воображении огромные утесы становились крепостными твердынями, которые населяли легендарные герои отчаянной храбрости. Они как будто бы призывали его к себе в крепости и научали его всей науке, как изготавливать луки и стрелы, и серебряные украшения, и как делать рисунки зверей и птиц, в которых была бы несказанная магия превыше слов.
Он представлял себе, что гром, который часто слышался в небесной вышине, это рыкание какого-то огромнейшего зверя – какого, он мог только примерно догадываться. Но этот зверь, как он думал, не меньше, чем о трех головах и о шести глазах, рдевших как угли. Вот бы хотел он уметь нарисовать такое существо.
У подошвы некоторых утесов были пещеры. Иногда он брал горящую ветку и заходил в одну из них, чтобы посмотреть на удивительные рисунки по стенам. Одни картинки местами выступали настолько отчетливо, что на миг ему прямо казалось, что он видит огромное чудище. А другие так потускнели, что ему хотелось намешать цветных глиноземов и, пользуясь пальцами, навести на них новые краски.
Раз он пришел ночью в эту пещеру с горящей как факел веткой, просто затем чтобы побыть одному и подумать над своей жизнью. До этих пор шла она счастливо, без особых трудов, кроме как услужать дедушке и помогать в несложных делах по хозяйству бабушке, например, бегать за хворостом. Но теперь его томила странная прихоть побыть одному, и украдкой он пробрался туда, меж тем как все остальные спали.
Ярко мерцали звезды, когда, запрокинув к небу лицо, он уселся у входа в свою излюбленную пещеру. Луна еще не всходила, и он подбросил хвороста в огонь, чтобы отпугнуть койотов, которые завывали нездешним воем с верхушки ближайшего холма. Койот это то единственное животное, которого ему бы не пришло в голову делать ручным. Он чувствовал, как встают волоски у него на затылке, когда доносились их подвывания. Он передвинулся внутрь пещеры и запахнул на себе поплотнее оленью малицу. Вдруг в самом нутре пещеры он уловил шум. Что-то зашевелилось, задвигалось у него позади.
«Кто там?» – резко спросил он.
«Не бойся, – мягко отвечал чей-то голос. – Я Женщина-Медвежья матка, когда-то я была женщиной, теперь я медвежья матка. Я посижу с тобою у твоего огня и побеседую, если ты пожелаешь».
Маленький навахо вгляделся в сумрак, и тут он увидел крупную темную массу, вперевалку косолапившую к нему.
«Мир тебе, Женщина-Медвежья матка», – сказал он и заулыбался, потому что ни капельки не испугался ее. Она казалась такой славной, когда усаживалась у огня.
«Как вышло, что ты обернулась медведем?» – это было первое, что он спросил. Потом усомнился, возможно, ему не положено было спрашивать.
Но Женщина-Медвежья матка начала свою повесть. «Я была молодая и цветущая, и была жена храброго воина, когда однажды ночью пришли враги моего мужа и убили его. Я укрылась в постели под покрывалами, – продолжала она, – так что они меня не нашли. Они ушли, а я обезумела от горя. Мать моего мужа говорила, чтобы я крепилась и не была такой слабодушной, но я каждую ночь плакала, думая о его смерти.
Однажды ночью он пришел ко мне в дивном образе духа; он улыбался и показывал мне свои луки и стрелы, желая дать знать, что блаженствует в охотничьих угодьях вечности. Но я по-прежнему не могла свыкнуться с его смертью, и со мной случилась болезнь из-за моего нежелания жить. Тогда мать моего мужа отвела меня к ворожее, чтобы я пожила у нее, пока мне не станет лучше. Для меня оказалось еще тяжелее быть вдалеке от места, где я жила вместе с мужем. Как могла, я старалась помогать старой, но она всегда норовила, как разойдется от ярости, так изругать меня. Наконец решилась я убежать. Мне всё равно было, умру я или буду жить. По правде, я часто хотела умереть, но каким-то образом Великий Дух удерживал меня на земле».
«Давно уже, как ты стала медведем, и как оно всё случилось?» – спросил мальчик.
Медвежья матка кивнула. «Я как раз к этому приступаю. Это было очень давно – я не могу сказать, как давно это было. Но однажды, когда старая особенно из себя выходила и бушевала и вот отлучилась за какими-то нужными травами, чтобы приготовить мне лечебное зелье, я убежала. Быстро, как только могла, я бежала в противоположную сторону, и скоро я была далеко от того ужасного места. Она мне всегда давала эти травяные зелья, и они так горчили на вкус, что были хуже моей болезни. Однако, когда я от нее убежала подальше, я почувствовала себя лучше и смогла жить на ягодах и орехах, которые собирала по всему лесу. Но я знала, что приближалось холодное время года, а у меня не было ни подходящей одежды, ни мокасин.
В ту ночь я лежала под звездным сводом и, подняв глаза в небо, я взмолилась глубоко из самого сердца: «Великий Дух, о Великий Дух, ниспошли мне помощь, и пусть мне будет тепло, ведь я знаю, что идут холода, и я все-таки совсем не хочу умирать. Я буду ждать, пока не услышу твоего ответа, о Великий Дух. Не покинь же меня теперь, заклинаю».
Потом я уткнулась ничком и стала ждать. Вдалеке раздался рокот, как будто бы грома, и вдруг всё небо стало как будто бы в молниях, и полил дождь, как будто наступал вселенский потоп. Я лежала и ждала и дрожала от ужаса. Потом разом я потеряла сознание и больше ничего не помнила. Когда я пришла в себя, стояло утро. Пели птицы. Сияло солнце, и мне, когда я стала потягиваться, было так тепло, как будто от шеи до пяток меня окутывала какая-то толстая меховая шуба. Я оглядела себя. Я покрылась звериной шкурой! Я обернулась медведем. Вот я и стала Женщина-Медвежья матка. Не знаю, сколько лет тому назад это было. Часто я схожусь с настоящими медведями и живу с ними. Они не чуют во мне человеческий дух. Поэтому, как я думаю, мне придется оставаться такой навсегда, ибо мне не доведется попасть в блаженные охотничьи угодья, уготованные воинам, каким был мой муж».
Женщина-Медвежья матка умолкла, и маленький навахо сочувственно посмотрел на нее. «Я лишился материи отцав большой голод, —сказал он. —И я думал, что убегу, но куда я денусь, пока я не стал большим и не могу сам за себя постоять?»
Женщина-Медвежья матка положила свою тяжелую лапу ему на руку и заговорила своим мягким голосом: «Не убегай, маленький навахо. Я буду тебе матерью, пока ты не станешь большим и сильным, и я буду пестовать твой ум, ведь я знаю все, что ты хочешь узнать. Приходи сюда в эту пещеру всякий раз, как тебя одолеет одиночество или усталость. Приходи сюда, и я утешу тебя и обойдусь с тобой так, как если ты мой собственный сын».
И так оно и случилось: пока он не вырос, молодой навахо часто наведывался к своей медвежьей матери, пока не прошла у него эта нужда. И вот она сказала ему однажды: «В прошлую ночь Великий Дух послал вещий сон, что мне предстоит соединиться с мужем и срок быть Женщиной-Медвежьей маткой на исходе».
«О, ну вот… спасибо, Женщина-Медвежья матка, спасибо тебе за всю твою помощь», – проговорил молодой навахо и ласковой рукой погладил густой темный мех.
В тот же миг медвежья шкура исчезла, и перед ним предстала ослепительная юная женщина в белом платье из оленьей кожи, отороченном бахромой и вышитом мелким бисером, лучше и красивее, чем когда-нибудь за всю свою жизнь он увидит.
«Спасибо тебе, мой сын, – сказала она, – за все, что ты для меня значил в пору этого ожидания. Помни, я буду всегда тебе помогать, хотя теперь ты увидишь меня только во сне».
«Прощай, Женщина-Медвежья матка!» – вскричал он, когда она исчезла, и он помнил ее всю свою жизнь. Когда он вырос и возмужал, он стал большим художником и много чего рисовал, одни вещи, которые знал по памяти, другие – которые видело воображение. В ее честь, в уголке каждой картины, он всегда рисовал миниатюрное жизнеподобие медведя; пока, наконец, не настала пора ему самому уйти в блаженные охотничьи угодья.