Немало дорог исходит юноша, прежде чем возмужает.

Спустя три дня после моего возвращения из Афганистана раздался звонок: Валид из Феса. Связь была плохая, я с трудом разбирал, что он говорит.

– Сейчас перезвоню, – сказал я.

– Нет-нет, только не вешайте трубку! – выкрикнул Валид.

– Почему?

– Линии перегружены, – сказал он, – миллионы людей говорят друг с другом. Вдруг нас уже не соединят?

– Тогда говори громче.

– Месье Тахир, у меня к вам важный разговор!

Я нервно сглотнул. Когда у марокканца к вам важный разговор, это значит, что скорее всего он попросит денег взаймы.

– Что такое?

– Вы умеете хранить тайны?

– Да. А в чем дело?

– Дом, – ответил Валид. – Дом в медине. Сдается. Но только об этом никому!

– Послушай, я совсем без денег, – сказал я. – Да и дом у меня уже есть – в Касабланке. На него я спустил все, что было. Так что я на мели.

– Месье, вы не понимаете, – донеслось до меня сквозь треск помех.

– Понимаю.

– Нет, не понимаете.

– Что я не понимаю?

– Этот дом, он особенный.

– Чем же?

– Он очень старый.

– Ну, так в медине все дома старые!

– Он не похож на остальные, – не унимался марокканец.

– И чем же он отличается, а, Валид?

– Это Дом Сказителей, – сказал он.

С того момента, как я нашел притчу в своем сердце, меня переполняла неведомая сила. Я будто открыл в себе источник. Это не ускользнуло от Рачаны. По ее словам, я стал спокойным, обрел мир с самим собой. Так оно и есть. Давно уже я не испытывал такого умиротворения. Но стоило мне отыскать свою притчу, как меня охватило разочарование. Я совсем запутался. В жизни часто так бывает. Сам по себе поиск дает столько энергии, что когда мы, наконец, находим то, что искали, чувствуем, будто нас чего-то лишили. Я много размышлял об этом: почему, достигнув цели, начинаешь испытывать разочарование? И чем больше думал, тем больше впадал в уныние. Вот тогда-то мне и вспомнились слова отца.

– Те, кто приходит за советом, – сказал он как-то раз, – получив его, зачастую обижаются. Они считают, что заслуживают большего.

Я попросил объяснить.

В ответ отец рассказал притчу.

«Давным-давно жила на свете крестьянка. Как-то раз собирала она в саду яблоки, а одно яблоко упало и закатилось в нору. Крестьянка хотела достать его, но не смогла. Она огляделась в поисках подмоги и увидела на ветке пичужку.

– Птичка, а, птичка, – обратилась она к ней, достань мне, пожалуйста, из норы яблоко!

Птичка в ответ:

– Чирик-чирик!

На птичьем языке это означало: «Нет!»

– Ах ты, негодная птица! – разозлилась крестьянка.

Тут она заметила кота.

– Котик, а, котик, прыгни за птицей, чтобы она слетела к норе и достала бы мне яблоко!

– Мяу-мяу! – ответил кот.

На кошачьем языке это означало: «Нет!»

– Ах ты, негодный кот! – возмутилась крестьянка.

Тут ей на глаза попалась собака:

– Собачка, а, собачка, – попросила она, – догони, пожалуйста, кота, чтобы он прыгнул за птицей, а та слетела к норе и достала бы мне яблоко!

– Гав-гав! – ответила собака.

На собачьем языке это означало: «Нет!»

– Ах ты, негодная собака! – сказала крестьянка.

Тут она заметила пчелу.

– Пчелка, а, пчелка, – обратилась к ней крестьянка, – ужаль, пожалуйста, собаку, чтобы она погналась за котом, кот прыгнул за птицей, а та слетела к норе и достала бы мне яблоко!

– Ж-ж-ж! – зажужжала пчела.

На пчелином языке это означало: «Нет!»

– Вот ведь негодная пчела! – обиделась крестьянка.

Она огляделась и увидела пасечника.

– Уважаемый пасечник, – попросила она, – вели, пожалуйста, пчеле ужалить собаку, чтобы та погналась за котом, а тот прыгнул за птицей, а та слетела к норе и достала бы мне яблоко!

Но пасечник ответил:

– Нет!

– Боже правый, до чего негодный пасечник! – возмутилась крестьянка.

В эту минуту крестьянке попалась на глаза веревка, лежавшая на земле. Крестьянка попросила:

– Веревочка, а, веревочка, свяжи, пожалуйста, пасечника: пусть велит пчеле ужалить собаку, чтобы та погналась за котом, а тот прыгнул за птицей, а та слетела к норе и достала бы мне яблоко!

Веревка ничего не ответила, знай себе лежала на земле.

– Ну до чего же негодная веревка! – продолжала возмущаться крестьянка.

Она снова огляделась и увидела огонь.

– Огонек, а, огонек, – сказала она, – подожги, пожалуйста, веревку, чтобы та связала пасечника: пусть велит пчеле ужалить собаку, чтобы та погналась за котом, а тот прыгнул за птицей, а та слетела к норе и достала бы мне яблоко!

Огонь ничего не ответил.

– Вот ведь негодный огонь! – еще больше рассердилась крестьянка.

Она огляделась в поисках подмоги и увидела лужу.

– Лужица, а, лужица, пожалуйста, погаси огонь – он не хочет жечь веревку, веревка не хочет вязать пасечника, тот не велит пчеле ужалить собаку, та не гонится за котом, тот не прыгает за птицей, а птица не соглашается достать мне яблоко.

Но лужа не обратила на крестьянку никакого внимания.

– Ох-ох, до чего негодная лужа! – с досадой сказала крестьянка.

И тут она увидела корову:

– Коровка, а, коровка, выпей лужу: она стала бы гасить огонь, огонь поджег бы веревку, веревка связала бы пасечника, пасечник велел бы пчеле ужалить собаку, собака погналась бы за котом, кот прыгнул бы за птицей, а птица достала бы мне яблоко.

– Му-у, му-у! – ответила ей корова.

На коровьем языке это означало: «Нет!»

– Нет, вы только гляньте, ну что за негодная корова! – пуще прежнего рассердилась крестьянка.

Она в последний раз огляделась, и взгляд ее снова упал на пичужку, с которой весь сыр-бор и разгорелся.

– Птичка, а, птичка, – вновь обратилась к ней крестьянка, -будь добра, клюнь, пожалуйста, ради меня корову.

Птичка ответила:

– Ну, хорошо, корову я клюну. Но за яблоком не полечу, и не надейся!

И вот негодная птица клюнула корову, корова принялась пить из лужи, лужа начала заливать огонь, который поджег веревку, веревка связала пасечника, тот крикнул пчеле – пчела ужалила собаку, собака погналась за котом, а кот прыгнул за птичкой, клюнувшей корову.

– И тут, – закончил отец, – подул ветер: яблоко само из норы выкатилось».

В конце недели позвонил Оттоман и спросил: не выкрою ли я часок-другой для встречи с ним? Он хотел помянуть нашего общего друга Хишама. На следующий вечер мы встретились в рыбном ресторане неподалеку от порта. Последние траулеры отплывали на ночную ловлю, держа путь по черноте атлантических вод. Рыбаки на причале сматывали сети, проверяя, нет ли дыр. Когда я вошел, Оттоман уже сидел за столиком. Он пожал мне руку и поднес ее к своему сердцу, благодаря Всевышнего за то, что я вернулся из путешествия по Афганистану живым и невредимым.

– Ты должен написать книгу. Пусть там, на Западе увидят: арабский мир это далеко не только аль-Каида и террористы-смертники, – сказал он.

– Думаешь, ко мне прислушаются?

– Прислушаются.

– Мне одинаково близки и Восток, и Запад, – сказал я, – но не представляю, как рассказать столь разным культурам друг о друге.

– Есть такой способ обучения, – ответил Оттоман, – когда человек получает знания исподволь, незаметно – он даже не подозревает, что учится.

– Как же это?

– Обучение без слов, своего рода фокус, – сказал Оттоман. – Притча доходит до самого сердца, роняя в него зерно мудрости. Ты не замечаешь, не видишь, что зерно уже в тебе, пока оно не пустит росток.

Оттоман разломил булку, густо намазал маслом.

– Арабы прибегают к этому способу обучения уже много столетий. Ты, как и все мы, на этом вырос, ты знаешь, как этим пользоваться.

– Да уж, притчи были излюбленным коньком моего отца, -сказал я.

– Конечно, а как же иначе, – ответил Оттоман. – Нас всех хлебом не корми, дай рассказать что-нибудь поучительное. Притчи – часть нашей культуры, мы на них учимся.

Тогда Оттоман натолкнул меня на мысль: что, если открыть собственную школу сказителей и обучать через притчи? Как отец, который преподавал до последних дней жизни.

Подали громадное блюдо с рыбой. Оттоман выбрал кусок получше, обильно полил лимонным соком и положил мне на тарелку. Он видел: постепенно я проникаюсь его идеей.

Официант поставил на стол бутылку красного мекнесского вина. Я наполнил оба бокала. Мы посмотрели друг другу в глаза и чокнулись.

– За наших учителей, – произнес тост Оттоман.

На следующий день я сел на поезд в Фес. Все то время, пока мы бродили по бурой земле квадратных крестьянских полей, Дом Сказителей не шел у меня из головы. Вот вечно мне не сидится на месте. В голове постоянно крутятся какие-то мысли, мечты… И чем больше я стремлюсь от них избавиться, тем прочнее они укореняются. Единственный выход вернуть себе покой – не бежать от мечты, а воплотить ее.

Я стал думать об отце: на окружающих он производил впечатление неоднозначное. Ему редко удавалось держаться в рамках общепринятых отношений, а все потому, что отцу было интересно докопаться до самой сути человека. Отчасти причиной тому его манера наблюдать за людьми. При первой встрече отец говорил, вел себя определенным образом, наблюдая за реакцией собеседника. В результате кое-кто начинал его презирать, а некоторые так и вовсе выходили из себя, совсем как Шлёпка. Другие прислушивались с намерением последовать совету – о них он был самого высокого мнения. Находились и такие, кто превозносил его, упрашивал стать их личным наставником – и то, и другое в корне противоречило убеждениям моего отца.

Но по-настоящему привязывались к нему очень немногие. Почему? Для меня это до сих пор загадка.

У родителей, где бы они ни жили – в Англии или за границей, – никогда не возникало трудностей с передвижением по городу. И в Танбридж-Уэлс,46 и в марокканской глубинке – везде находился очередной любезный садовник, готовый нас подвезти. Отца такое положение дел устраивало как нельзя лучше. Он и по делам успевал, и получал удовольствие от беседы с садовником по дороге туда и обратно.

Потом мама получила права. Не желая отставать, отец тут же записался в автошколу. Было ему уже за пятьдесят. Как раз на занятиях между отцом и мистером Слотером, инструктором из Танбридж-Уэлс, завязались странные и в чем-то даже забавные отношения. Учился отец долго, не раз проваливал экзамен, но в конце концов сдал на права. Отмечали событие не один день. Права отец потом забросил в дальний ящик, так ни разу ими и не воспользовался. Они служили скорее символом, нежели документом, имевшим практическую ценность.

Прошли годы.

Отца по-прежнему подвозила мать, а в последнее время все чаще я. Мы накатали по Лондону не одну сотню часов, выискивая по рынкам антикварные вещи арабского Востока.

Однажды отцу позвонили. Сбивчивую речь в трубке заглушали помехи. Тяжело заболел мистер Слотер, тот самый инструктор вождения. Он лежал при смерти, жить ему оставалось всего ничего. Но прежде чем отойти в мир иной, он хотел повидать одного человека. И этим человеком был… его бывший ученик-афганец.

Отец помчался в Танбридж-Уэлс, в больницу, где опутанный трубками аппаратов лежал мистер Слотер, из последних сил цепляясь за жизнь. Отец сел у койки, взял умирающего за руку. Они почти не говорили – время бесед прошло.

На следующий день мистера Слотера не стало.

Приехав в Фес, я разыскал Валида – он сидел на ограде напротив квартала Баб ар-Рсиф. Ковыряясь во рту зубочисткой, Валид заучивал наизусть документ о налоге на земельную собственность.

– Хоть мы и знакомы всего ничего, месье Тахир, – сказал он, – ход ваших мыслей мне понятен.

– И каков же ход моих мыслей?

– У вас в голове будто бильярдный стол стоит: мысли-шары на нем мечутся в разных направлениях, – ответил он.

– То есть, мышление у меня динамичное?

Валид отложил документ.

– Хаотичное.

Мы стали пробираться по лабиринту узких улочек, лавируя между бесчисленными доверху нагруженными тележками:

одни торговали мелкими розовыми цветами, другие – подержанными телевизорами, третьи – вареными виноградными улитками… Я попросил Валида отвести меня прямо к Дому Сказителей. Но с моим приездом энтузиазма у него отчего-то поубавилось. Он стал темнить: мол, сам дом в плохом состоянии, с соседями отношения не налажены, да и жарко для пеших прогулок по старым кварталам. Я не понимал, почему он вдруг потерял к делу всякий интерес.

Валид остановился перед сумрачной кузницей и прокричал что-то кузнецу, колдовавшему над чугунным завитком на наковальне.

– Что такое?

– Дом заперт, – ответил Валид.

– А если попросить ключи?

– Только завтра, раньше не получится.

– Что же будем делать?

– Пойдем к Абду.

– Кто это?

– Мой друг.

– И куда идти?

– Во дворец Дар-эль-Глауи.

Когда мы уезжали из Англии насовсем, я мечтал, что мы переедем в страну, где всегда есть свободное место на парковке, где в ресторанах дешево кормят, днем жарко и солнечно, а белье принято гладить. Но самой заманчивой казалась возможность запросто заглянуть в какой-нибудь дворец на чашечку чаю.

По словам Валида, род Глауи претерпел множество гонений. В конце концов представителей этого семейства изгнали из страны за слишком тесное сотрудничество с французами. Я читал об этом в замечательной книге Гэвина Максуэлла «Повелители Атласских гор», но даже представить себе не мог, что от их империи что-то осталось. Мы подошли к внушительной, но довольно простой на вид двустворчатой металлической двери. Дверь, украшенная орнаментом из шляпок гвоздей, местами была изъедена ржавчиной. Валид с силой ударил в дверь и окликнул хозяина.

– Наверно, никого, – предположил я.

Валид снова ударил в дверь.

– Не торопитесь, – сказал он, – Дом большой – пока Абду дойдет…

Дверь отворилась, и на пороге возник человек. Для меня его вид оказался настолько неожиданным, что от удивления я даже попятился. Вид Абду наводил на мысли о том, что он обитал в каких-то иных, фантастических сферах. Особенно поражала пустота во взгляде его глаз с расширенными, точно у помешанного, зрачками – Абду словно узрел великую тайну. Он был среднего роста, щуплый, с густой курчавой шевелюрой, а походка у него была легкой, будто он шел по воздуху.

Валид наклонился и поцеловал у Абду руку. И вот мы вошли во дворец. Абду, будто бы скользя над землей, провел нас через пустой, просторный холл, далее вниз по ступеням, а затем – в «Диснейленд» своего разума.

В марокканских дворцах гостя на каждом шагу поджидают сюрпризы. Неброская с виду дверь ведет в коридор – подобно легкой закуске он призван раздразнить аппетит перед главным блюдом. Коридор такой большой, что по нему свободно проехал бы всадник на коне. Сумрак рассеивает лишь свет из крошечных окошек, прорубленных в массивных каменных стенах под самым потолком. Когда-то в нишах окон висели клетки с птицами, скорее всего, белыми голубями. Но, как и многое другое, со временем они исчезли.

Абду плавно шел впереди, не обращая ни на что внимания. Он свернул влево и, пройдя через дверь, спустился по лестнице. Мы следовали за ним. И оказались во дворе невероятных размеров. На его противоположном конце виднелась величественная крытая аркада. Посреди двора находился бассейн, обнесенный ржавой кованой оградой. Палящее солнце иссушило его, и десятка два уток копошились в илистых отложениях на самом дне. Неподалеку на цепи сидела собака – такую свирепую тварь я видел впервые. Цепь была длинной, но не настолько, чтобы псина добралась до уток. Единственным ее развлечением было изо всех сил рвануть вперед и мчаться к уткам, пока цепь резким рывком не останавливала бег, затрудняя псине дыхание. Но день выдался настолько жарким, что пес разогнался раза три-четыре, а потом скрылся в картонной будке наподобие вигвама, которую смастерил для него Абду.

В лучшие времена дворец Глауи был одним из самых роскошных в Фесе. Но потом родовые земли и остальное имущество конфисковали. Кое-кому из старших членов семьи повезло – удалось бежать за границу, другие погибли или попали за решетку. Абду жил во дворце один. Не без гордости он сообщил, что его фамилия – Глауи. Я решил, что он тоже принадлежит этому семейству.

– Да нет, он не из этих, – будто прочитал мои мысли Валид. – Всего-навсего прислуживал им. В те времена было принято давать слугам фамилию хозяев.

Мы обошли почти весь дворец, полюбовались на мозаичные стены и полы, проникаясь его великолепием, которое стремительно ветшало и разрушалось. Один из многочисленных просторных залов Абду превратил в мастерскую. Он был художником: рисовал космические фантазии на стекле, за которым помещалась маленькая рождественская гирлянда с розовыми огоньками. Еще он занимался музыкой и скульптурой: тут же возвышалась нелепая статуя из музыкальных инструментов, которую автор наделил зловещей улыбкой.

Мы пересекли просторный двор и попали в кухню, такую огромную и пустую, что в ней было неуютно. Кухня вела в очередной двор.

– Здесь когда-то были гаремные покои – пояснил Валид.

– А вам не жутко тут одному? – поинтересовался я у Абду.

Он запустил руку в густую шевелюру, выудил оттуда кисть для рисования и рассеянно ответил:

– Да нет, мне есть чем заняться.

– Кажется, он немного не в себе, – шепнул я Валиду.

– Он – гений, – последовал твердый ответ.

– Конечно, я и не сомневался.

– Гений, он что натянутый канат, – сказал Валид. – Ему нужно безупречное равновесие.

Я не совсем понял Валида, однако почувствовал всю глубину его мысли.

– А его работы хорошо покупают?

– Конечно, нет! – сурово отрезал Валид. – И это лишнее доказательство его гениальности.

В тот вечер я решил поужинать один и отправился в новые кварталы в ресторан «Шахерезада». Ресторан напоминал заведение из отеля «Башни Фолти».47 Многочисленные посетители из числа иностранцев делали вид, что им нравится несъедобная еда, которую здесь предлагали. Дверь распахнулась, и в ресторан влетел Роберт Твиггер. Окинув взглядом зал, он направился к моему столику.

– Мерзость какая, а?

– Ты о чем?

– Да о той дряни, что у тебя на тарелке.

– Это не дрянь, а кок-о-вин,48 – ответил я.

– Рассказывай сказки!

– Как там твои поиски карликового племени?

Твиггер отодвинул стул, сел и макнул хлебную корку в соус у меня в тарелке.

– И вправду похоже на кок-о-вин, – сказал он.

– В смысле?

– Со временем привыкаешь ко всякой дряни и даже начинаешь входить во вкус.

– Так что, следы обнаружились?

– Есть парочка.

– Фольклор?

– Угу.

– Может, в горах поискать? В конце концов, где еще этому маленькому народцу прятаться, как не там?

Твиггер выудил у меня из тарелки куриную кость и принялся ее обгладывать.

– Так-то оно так, – сказал он. – Но я, наивная душа, пал жертвой, как выражаются антропологи, «воображаемого прогресса».

– Это как?

– Представь: ты так долго стремишься чего-то достичь там, где шанс на успех один к пятидесяти миллиардам, что в итоге у тебя развивается ложное чувство уверенности.

– Иными словами, сам себя обманываешь?

– Именно. И при этом все из кожи вон лезут, укрепляя тебя в этой лжи.

– Как в сказке про голого короля?

– Именно, – Твиггер положил кость обратно мне в тарелку. – Обрати внимание: ты ведь не скажешь здешнему официанту в лицо, что кок-о-вин у них по вкусу похож на жареную крысу.

Вечером, когда я уже лег, вдруг вспомнил один случай. Мне тогда было лет тринадцать, мы с отцом пошли прогуляться в лес неподалеку от дома. Отец среди деревьев чувствовал себя как рыба в воде, он то и дело останавливался: выдернуть сорняк, обвивший молоденькое деревце, раздвинуть пучок густой травы, мешавшей молодой поросли.

– Из всех всходов лишь немногие окрепнут и станут большими деревьями, – сказал он. – Каждому дается шанс, но только одни выживают, а другие – их большинство – гибнут.

Ступая по ковру из пролесок, мы вышли на открытое пространство. Перед нами простирался луг, посреди которого росло деревце. Отец показал на него.

– Этот дубок посадили в день твоего рождения, – сказал отец. – Опустили желудь в горшок и слегка присыпали землей. Гляди – принялся. У деревца большое будущее. Но и опасностей в его жизни немало: болезнь, наводнение, удар молнии… Понимаешь?

– Да, баба.

– Мы вложили в тебя семя знания, Тахир-джан, – продолжил отец. – Пока оно дремлет, но в свой черед укоренится и пойдет в рост.

Я промолчал. С одной стороны, такая забота о будущем переполняла меня гордостью. С другой стороны, было обидно: теперь я уже не мог оставаться таким же беззаботным, как остальные мальчишки.

Прошло около двадцати лет с тех пор, как я в последний раз видел дуб, посаженный еще желудем в день моего рождения. Иногда я вспоминаю о нем – нас будто связывают некие узы – и думаю: интересно, а он дал потомство?

Все эти годы я старался жить по принципам, которые теперь прививаю Ариане с Тимуром. Я понял всю ценность притч, что слышал от своего отца, а другие мальчики и девочки по всей стране, по всему арабскому миру – от своих родителей.

Притчи учат умению забывать себя ради других.

Отец не успел увидеть внуков. Он умер за четыре года до рождения Арианы. И хотя в моем сердце есть место притче под названием «Самый счастливый человек в мире», есть там место и печали. Жаль, что половина поколения, произведшего на свет меня, так и не увидела поколение, которому дал жизнь я. Однако встреча все же состоялась – на глубинном уровне. Частичка моего отца сохранилась в моих детях, поскольку есть и во мне, впрочем, то же можно сказать о любом сказителе.

В десять утра Валид провел меня улочками старого города к Дому Сказителей. Путь оказался таким запутанным, что даже будь я владельцем дома, не нашел бы его. В старом городе ходила байка об одном иностранце, который, купив огромный средневековый дворец, вышел как-то раз за молоком к чаю. Думал сбегать по-быстрому, но обратной дороги так и не нашел. Смешно, конечно, но я живо представил, как вымысел оборачивается былью.

У ювелирного базара мы свернули вправо и пошли в обратную сторону – по улочкам одна уже другой, пока не очутились перед темным проходом. Он был совсем невысокий, и, казалось, стены нависают над головой.

– Идите за мной, – сказал Валид.

Я оказался в узком дворике перед дверью.

– Мы пришли?

– Погодите, сейчас увидите.

Валид постучал. Открывший нам дряхлый старик самодовольно ухмыльнулся и повел нас в дом. Я повидал немало домов в старых кварталах Марракеша, Мекнеса и Феса. Многим из них было присуще особое очарование, сравнимое с очарованием старинного драгоценного украшения, нуждающегося в чистке. Совсем немногие поражали какой-нибудь изюминкой: великолепным фонтаном или прекрасным видом на старый город, гробницей или даже каморкой, где некогда томились невольники. Но мне не встретился ни один дом, сравнимый по духу с Домом Сказителей.

Планировкой он почти не отличался от Дома Калифа – залы были тех же размеров. Но Дом Сказителей весь пропитался духом истории, и каждый входивший словно прикасался к ней.

Хозяин провел нас к главному дворику. На полу пестрели узоры, выложенные оранжевой, белой, черной плиткой. Кое-где плитка до того истерлась, что проступил терракотовый. Оштукатуренные стены украшала потрясающая резьба, цитаты из Корана.

– Сколько же этому дворцу? – спросил я.

– Лет восемьсот, наверно, – ответил старик.

– И кто здесь живет?

– Я один. Из родных уже никого не осталось.

– А о его истории не расскажете?

– Здесь собирались, чтобы поговорить.

– Рассказывали притчи?

– Да, притчи. Одни говорили, другие слушали. И учились… – старик помолчал, коснулся морщинистой рукой головы, – различать добро и зло.

Через кухоньку старик провел нас к потайной лестнице за печью. Света там не было, поэтому старик поджег свернутую газету и нес ее, как факел. Поднявшись, мы оказались будто в лесу – кровлю поддерживало множество деревянных стропил.

– А здесь не опасно?

Старик махнул рукой – пламя заколебалось.

– Ничуть, – ответил он и пошел в дальний угол.

Мы попали в тесную каморку, где было как-то очень спокойно.

– Что это?

– Тут мальчики изучали Коран, – сказал старик. – Называется мадраса.49 Лет шестьдесят назад я тоже здесь учился. Вместе с другими ребятами. К нам приходил имам из мечети. Ох, и бил он нас за ошибки!

– Вас тоже?

– И дня не проходило, – старик закашлялся от смеха.

Свернутая газета тем временем догорела – пришлось спускаться по лестнице на ощупь.

Полный воодушевления, я стоял во дворе и размышлял: достанет ли у меня сил превратить эти руины в место, где собирались бы люди, готовые перенимать мудрость?

– Да, на ремонт придется здорово потратиться, – сказал я вслух.

– Кто добро творит, того Всевышний благословит, – сказал старик.

– Даже не знаю, удастся ли собрать нужную сумму.

Старик показал вниз, на мощение, туда, где плитка истерлась сильнее всего.

– Там, под землей, – сказал он, – клад.

Я посмотрел на него: небось, шутит?

– Вы это серьезно?

– Конечно, – ответил он. – Так и есть.

– Тогда почему сами до сих пор не откопали?

Старик потер глаза.

– И что бы я с ним делал? Это же столько хлопот!

Спустя несколько дней я вернулся из Феса домой, к Рашане и детям. Прислуга обступила меня, сообщив, что Осману во сне явился аист.

– Что же предвещал сон?

Осман протолкался ближе и показал на что-то плоское у себя на поясе.

– Вчера мне приснился сон, в котором я летал на волшебном ковре, – начал он. – Ковер лежал прямо здесь, в саду. Как раз собирался дождь, и ветер крепчал.

– Скажи, Осман, а как выглядел тот ковер?

Осман прикрыл глаза, задумавшись.

– Красивый, – сказал он, – в узорах – я такие не видал. И очень мягкий.

– Куда же ты на нем летал?

– В другие земли, через Море тьмы. Ковер нес меня, нес, я сидел на нем все равно как на земле. Летели мы долго и прилетели к острову среди океана. Ковер снизился и опустился на песок. Я сошел – вдалеке дерево, высокая такая пальма. На верхушке – огромное гнездо, а в нем – аист. Ну, я подбежал и окликнул аиста.

– Что же аист тебе ответил?

– Он спросил: правда ли я прислуживаю в Доме Калифа? Я сказал: правда.

«Тогда ты должен помочь моему брату, – сказал аист, – брат хочет свить гнездо на крыше вашего дома».

Я ответил, что, мол, мы и сами пробовали смастерить гнездо, мы аистов любим. Тогда…

– Что?

– … аист слетел ко мне. И велел закрыть глаза. Я так и сделал. А когда открыл, вместо аиста увидел прекраснейшую женщину. Она протянула мне руку.

Тут Осман покраснел.

– Ты расскажи, что сказала тебе женщина-аист, – напомнил ему Медведь.

– Она сказала: «Осман, сын Юнеса, ты попадешь в рай».

Вечером, когда я укладывал Ариану и Тимура спать, подтыкая им одеяла, они спросили: какую сказку я расскажу сегодня?

– Историю о маленьких мальчике и девочке, которых очень любили, – сказал я. – Жили мальчик с девочкой на берегу огромного океана – некоторые зовут его Морем тьмы, – в самом волшебном доме на свете. В королевстве, где они жили, люди умели отличать добро от зла, знали, что такое честь, долг, уважение. И все благодаря тому, что каждый вечер отцы в этом королевстве присаживались к своим детям на край кровати, вот как я сейчас, и рассказывали им о принцах и принцессах, о вещах удивительных и волшебных.

– Иногда жителям приходилось нелегко, – продолжал я, – но никто из них не сдавался, ведь они владели тайным знанием – умением забывать себя ради других, – которое тысячелетиями передавалось из поколения в поколение.

– Баба, а что это было за королевство?

– Марокко, – сказал я. – А те маленькие мальчик и девочка жили в землях «Тысячи и одной ночи».

Пожелав Ариане и Тимуру спокойной ночи, я поцеловал их.

Оба уже крепко спали.