Дервиш на персидском значит то же, что по-арабски факир, – бедняк, нищий. В широком смысле этим словом обозначали суфиев вообще, а в более узком – представителей определенных школ, практиковавших бродячий образ жизни и участие в массовых мистериях с пением, музыкой и танцами.

Появление нищенствующих странников не было чем-то совсем новым и незнакомым для ислама. Во все времена встречались суфии, сохранявшие личную свободу и не любившие сидеть на месте: их называли маламати или каландары. В отличие от салик, активных суфиев, которые домогались просветления с помощью учителя, дервиши относились к маджзуб, или «привлеченным», – пассивным суфиям, которые странствовали по свету в ожидании откровения от Бога и следовали разным тайным знакам, знамениям, духам и голосам. Если оседлые суфии, словно планеты вокруг солнца, неизменно вращались вокруг своих муршидов, то дервиши уподоблялись кометам, которые двигались по свободной орбите и время от времени попадали в поле притяжения того или иного шейха.

В житейском плане дервиши были ничем не связаны в своих действиях и самостоятельно выбирали свой образ жизни. Одни жили своим трудом, другие просили подаяния. Кто-то оседал на одном месте и заводил семью, другие годами путешествовали по миру в поисках учителя или просто потому, что не хотели иметь земного пристанища.

Несмотря на свою обособленность, каждый дервиш был равноправным членом суфийского общества и имел определенные обязанности и права. Странствующие и оседлые суфии составляли одно целое и как бы дополняли друг друга, проявляя взаимное уважение и заботу о собратьях.

Оседлый суфий принимал нищего странника как посланца самого Аллаха, следуя при этом установленным правилам. Он был обязан давать ему приют, угощать его всем, что есть в доме, занимать беседой (или оставлять в одиночестве, если тот предпочитал уединение), не докучать гостю своей назойливостью, расспрашивая, кто он и куда идет, предлагать ему помыть ноги, но не настаивать на этом. На следующий день хозяин отводил дервиша в баню – самую лучшую в округе – и стерег его одежду, терпеливо ожидая, когда тот помоется, а после бани покупал страннику новую одежду или чистил старую. Если дервиш оставался в доме дольше двух дней, хозяин предлагал отвести его к местному духовному наставнику или имаму, но не настаивал на этом.

Странствующий дервиш, со своей стороны, не имел права требовать от оседлого ничего сверх необходимого: если он хотел большего, то оседлый не обязан был выполнять его желания. Придя в дом, странник должен был вести себя почтительно, никому не досаждать, не рассказывать о своих подвигах и перенесенных в пути тяготах, не заговаривать на богословские вопросы, не рассказывать истории о святых и не цитировать святых – все это были признаки дурного самомнения. От гостя требовалось терпеливо сносить разговоры глупцов и обращение грубиянов, ибо «в терпении много блага».

Сами странствия тоже оговаривались разными условиями. Дервиши путешествовали не просто так, а ради благой цели: паломничества, войны с неверными, посещения святых или какого-нибудь шейха. Странствующий суфий должен был постоянно спрашивать себя, ведет ли его путь от Бога или к Богу. В дороге ему рекомендовалось не смотреть по сторонам, а только перед собой, погрузившись во внутреннее самосозерцание. В группе полагалось держаться посередине, чтобы не выделяться ни с той, ни с другой стороны, идти спокойно и неторопливо, так как правильность ходьбы проистекает от правильности помыслов. Но если навстречу попадается неверный, лучше посторониться, чтобы не оскверниться соприкосновением с ним.

Собираясь в дорогу, дервиши брали с собой заплатанный плащ, молитвенный коврик, ковш и кувшин для омовения, посох для опоры и защиты, башмаки или туфли (чтобы снять их перед молитвой). Кроме того, можно было взять гребешок для волос, ножницы для стрижки ногтей, иголку и шкатулку с сурьмой.

Дервиш не всегда гостил в домах у своих собратьев – любая ханака становилась для него гостеприимным домом. Благочестивые и богатые мусульмане строили для бродячих суфиев специальные постоялые дворы и караван-сараи, где странники могли найти все нужное для отдыха. Так же охотно их принимали в пограничных форпостах или крепостях – рибатах, составлявших оплот многих суфийских орденов.

Поведение странника в ханаке определялось особым этикетом – адабом, выработанном за столетия суфийской практики. Прибывший в общину дервиш скромно останавливался на пороге, перекинув через плечо молитвенный коврик и держа в одной руке свои вещи, а в другой – кувшин для омовения. Слуга спрашивал, откуда он, кто его посвятил и в каких ханаках он бывал раньше. Получив удовлетворительные ответы, слуга провожал его в комнату для омовения и показывал, где можно расстелить коврик. После омовения гость снимал пояс и молился на коврике, дважды простершись ниц. После этого он пожимал руки всем присутствующим, начиная с шейха, и садился среди них.

В том же духе трактовались и другие правила общежития: еда, молитва, сон. Живя в ханаке, странник должен был питаться вместе с братьями, а не ходить на обеды к богатым людям или вообще мирянам, – мирской дух чужд дервишам. Садясь за стол, надо было обязательно сказать: «Во имя Аллаха». Первый кусок нужно было обмакивать в соль, есть только правой рукой и смотреть только на свою еду, не хватать лучшие куски, а предлагать их другим, не торопиться, не глотать большие порции, тщательно жевать пищу. Пить можно было только после того, как поешь, и не больше необходимого. После еды следовало возблагодарить Аллаха и омыть руки.

Дервиши в ханаках спали на боку, повернувшись лицом к Кибле. Каждый сон следовало считать последним перед отходом в иной мир и не засыпать, не очистившись и не приведя в порядок свои мирские дела.

Попадая в ханаку, дервиш выполнял все предписания общины и подвизался в тех же упражнениях и аскетических подвигах, которым предавались другие братья. Но проходило время, и временный союз оседлых и странствующих суфиев распадался. Чаще всего дервиши жили в общинах только зимой, а с весной отправлялись странствовать дальше. Как только наступало тепло, «беззаконная комета» покидала орбиту гостеприимной ханаки и возвращалась на священный путь одинокого бродяги – с Аллахом в сердце и посохом в руке.