В первые века ислама суфии не создавали никаких организаций и общин: они просто жили, проповедовали, совершали подвиги и писали книги. Только к XII веку в разных частях халифата стали возникать небольшие группы, собиравшиеся в коммуны и занимавшиеся совместным обучением и практикой. У них был свой кодекс поведения (сухба), почитание духовного наставника и кое-какие элементы общинной жизни. Но внешне все это мало чем отличалось от других религиозных кружков, объединявшихся вокруг авторитетного учителя: разница была скорей в содержании, чем в форме.
Место, где жили суфии, на персидском называлось «ханака» – что-то среднее между гостиницей и странноприимным домом. В больших ханаках, кроме общежития для учеников, находились постоялый двор, школа, больница, библиотека, мастерские и даже гарем шейха. Суфийские обители носили и другие имена – завия, рибат, халва, текке: уже в арабском мире между этими терминами существовала некоторая путаница. Слово «завия» первоначально обозначало келью для затворника, но позже в Северной Африке так стали называть мусульманские монастыри, где жили шейх и его ученики. Более поздняя завия включала в себя мечеть, приют для странствующих дервишей и мавзолей святого. Слово рибат тоже имело расплывчатое значение – от пограничной крепости до дервишской обители, что во многих случаях было одно и то же.
Суфии собирались в группы по тем же причинам, что и другие аскетические братства: спасаться вместе, а не по одиночке считалось более правильным и разумным. Пророк Мухаммед говорил, что сатана остается с одиноким, но удалятся от двоих, если они заодно. Спасение в одиночку может быть опасно и губительно – если человек несовершенен, он легко впадет в соблазн и обольщение. В одной из макамат рассказывалось, как ученик Джунайда решил уединиться, думая, что так быстрей приблизится к Богу. И действительно, он достиг такой благодати, что каждую ночь к нему приходил верблюд и отвозил в Рай, где его услаждали гурии и окружали изысканные яства. Узнав об этом, Джунайд посоветовал ему произнести: «Нет Бога, кроме Аллаха!», – когда тот будет в Раю. Тот так и сделал, и все вокруг превратилось в дерьмо и гнилые кости.
В ханаках придавали большое значение совместной жизни и братским отношениям. Один из послушников постоянно повторял: «Боже, даруй благо моим братьям!» – а когда его спросили, почему он просит этого для других, а не для себя, объяснил: «Я живу с братьями: если они пойдут по благому пути, то и я, а если по дурному, то и я с ними». Примерно то же говорил и шейх Нури: суфий должен жить в общине и ставить интересы товарищей выше своих. Позже, когда власти решили казнить одного из его соратников, он подкрепил свои слова делом – предложил казнить себя вместо него.
Со временем суфийские общины становились все более крупными, а порядки в них – все более строгими. Коммуны постепенно превратились в замкнутые братства, похожие на монашеские ордена, со своими правилами, уставами, жесткой субординацией и обязательным послушанием. Каждый поступавший в общину проходил особое посвящение, приносил клятву верности шейху и получал от него некую тайную силу – вирд, связывающую его с общиной и ее первооснователем.
За этим следовал трехлетний период испытаний, который послушник проходил шаг за шагом, набираясь опыта и поднимаясь по ступеням иерархии. В первый год неофит служил братьям, во второй – Аллаху, в третий – очищал свое сердце и занимался духовным созерцанием. Послушания братьев могли быть унизительными, болезненными или намеренно бессмысленными: богатых заставляли собирать подаяние на улице, чистоплотных – чистить уборные. Ученики практиковали суровый пост, многонедельное безмолвие, чтение Корана в неудобной позе и другие задания, необходимые для их внутреннего роста.
На четвертый год прошедший курс учения получал от шейхов или их заместителей иджаза – документ наподобие диплома или мандата, который удостоверял, что его владелец прошел посвящение и обучение и имеет право обучать других. Это были красиво оформленные грамоты, которые сворачивали в трубочку и носили в круглых футлярах на поясе. Иногда иджаза выдавали только на одну усвоенную книгу, на право собирать подаяния, читать проповеди, принимать в общину новых членов и т. д. Существовала также традиция увайси, названная так в честь Увайси аль-Карани, который никогда не видел Пророка, но мистическим образом получил от него благословение на духовное наставничество. На практике это означало, что суфий мог сам объявить себя шейхом, сославшись на то, что получил это право от какого-нибудь древнего пророка или святого. Часто таким наставником-духом был легендарный Хизр.
Кроме иджаза, закончивший обучение послушник получал от шейха традиционный суфийский плащ или халат. Если первые суфии ходили просто в шерстяной одежде, выкрашенной в синие тона, – цвет нищеты и скорби, – то в XI веке она уступила место особой лоскутной накидке, называвшейся хирка («тряпка», «рвань») или муракка. Со временем эта одежда стала символом принесенного суфием обета, чем-то вроде схимы у монаха. Первый вопрос к незнакомому дервишу был – из чьих рук ты получил хирку? Надеть муракка, писал аль-Худжвири, все равно что облачиться в саван, забыв про все радости жизни и целиком посвятив себя Богу.
Вместе с хиркой дервишу вручали четки и книгу молитв. В тюркских и персидских школах их дополняли или заменяли многие другие вещи: штаны, пояс, шапка, серьги, молитвенные коврики и специальные палочки для медитаций, которые суфии клали себе на лоб, чтобы лучше сосредоточиться. Особое значение в братствах придавалось форме и виду головных уборов – это было что-то вроде знака отличия для разных орденов. Русский путешественник, посетивший Среднюю Азию в XIX веке, рассказывал, что представители различных братств носили на голове предметы самой необычной формы. Члены братства накшбанди надевали конические войлочные шапки наподобие «сахарной головы», бекташи – низкие, как «кастрюля без ручки», а мавлана – высокие, как «цветочный горшок, опрокинутый вверх дном». В зависимости от принадлежности к братству и своего статуса суфии могли по-разному закручивать свои тюрбаны: так, в общине кадири они были с шестью складками, в гюльшени – с восемью, а в джилвати – с восемнадцатью.
А нужна ли хирка? Не все суфии признавали хирку и считали ее необходимой. Суфийского шейха как-то спросили, почему он не ходит в заплатах, как положено суфию. «Потому что надо носить бремя, возлагаемое суфизмом, а не его одежду», – ответил он. Впрочем, добавляли другие, хирка все-таки полезна, поскольку заплатанная одежда суфия может пристыдить его, если он захочет совершить грех.
Кроме учителей-шейхов и приближенных к нему братьев (асхаб) в тарикатах существовал особый класс мирян. Это были обычные мусульмане, которые продолжали жить мирской жизнью, но проходили частичное посвящение и считались членами общин. Они тоже приносили шейху клятву верности и даже участвовали в мистериях, но оставались в ранге сочувствующих (мухлис) или «предпринимающих усилия» (мутасаввиф) – то есть тех, кто еще не стал суфием, но хотел им быть. К тарикатам часто примыкали и разные сомнительные личности – это были мустасвиф, мошенники и самозванцы, которые внешне подражали дервишам и перенимали их повадки и наружный вид, чтобы приобрести почет и получить выгоду.
Женщины-мусульманки тоже входили в тарикаты, но скорее в виде исключения. Суфии принимали их в свои союзы в качестве мирянок или в статусе сестер, обладавших теми же правами, что и мужчины. В отдельных случаях они даже становились представителями шейха, мукаддамами. Многие мусульманки сами были известными суфиями: в своем сборнике биографий святых Джами упоминает по меньшей мере тридцати четырех женщин, прославившихся как подвижницы. В XIII веке в Каире появилась целая женская обитель со своей игуменьей, а немного позже такие же суфийские «сестринства» возникли в Багдаде, Алеппо и других египетских и сирийских городах. Некоторые из них существуют до сих пор.
Мукаддамы и ихваны. По мере того, как тарикаты распространялись по разным городам и странам, их структура все больше разветвлялась. У шейхов появились помощники (наибы), экономы (вакилы) и заместители (халифа́), которых различали по порядковым номерам: первый, второй и т. д. Предполагалось, что в той же очередности они должны наследовать власть шейха. От центральной ханаки расходились многочисленные филиалы, где на местах всем заведовал личный представитель шейха – мукаддам. Он был как бы малым шейхом, главой местной ячейки, которому беспрекословно повиновались рядовые члены братства – ихван.