Война была основным занятием турок. Она определяла политику и экономику страны, в ней османы находили главное занятие, способ заработка и чуть ли не смысл жизни. Баязид I утверждал, что «был рожден, чтобы держать оружие». Один венгерский дворянин, побывавший в плену у османов, писал, что турки собираются на военные сборы с такой «охотой и быстротой, что можно подумать, будто их пригласили не на войну, а на свадьбу». Больные просили нести их на войну прямо на постелях, чтобы хоть так обнажить свою саблю против врага. Даже из сумасшедших собирали особые полки, чтобы они тоже могли послужить военному делу, хотя бы в виде «пушечного мяса». Война давала трофеи, земли и богатства, на ней делали карьеру, с ее помощью выбивались в люди. Можно сказать, что только на войне турки жили подлинной жизнью и чувствовали себя на своем месте.
Среди государств XV–XVI веков только Османская империя имела постоянную армию, полностью обеспеченную государством. Каждый ее солдат получал хорошее содержание и мог рассчитывать на сытный обед и ужин, даже если находился в тысячах километрах от дома. Снабжение турецких войск в то время считалось идеальным. «Они всегда располагают изобилием съестных припасов, а лагерь разбивают без малейшей суеты и замешательства» – писал византиец Халкокондил.
В военном лагере османы чувствовали себя как дома. После его разбивки для султана всего за час возводили большой красный шатер, к которому примыкали сад и оранжерея. Просители и докладчики выстраивались перед ним в очередь, следуя тем же строгим правилам дворцовой иерархии, что и в самом Стамбуле. На перекрестках лагерных улиц постоянно горели костры, в котлах кипела солдатская похлебка, все шло строго по распорядку и создавало чувство довольства и уюта. Европейцы говорили, что турки «устраиваются с большей роскошью в поле, нежели у себя дома». Возможно, именно эта тщательная упорядоченность и продуманность деталей и составляла главный секрет успехов Османской империи.
Основной ударной силой и ядром армии были янычары – от турецкого yeni cheri, «новые солдаты». Корпус янычар возглавлял полковник-ага, подчинявшийся напрямую самому султану. В разное время в это подразделение входило от 6 до 20 тысяч солдат, разделенных на несколько полков и рот. Османы были одним из первых государств Нового времени, в которых основу армии составляла не кавалерия, а пехота.
Янычары жили в режиме абсолютного повиновения и дисциплины. За любые проступки они получали суровое наказание, от палочных ударов до смертной казни. Духовными покровителями янычар были дервиши из ордена бекташи, воспитывавшие султанскую гвардию как безупречных воинов ислама. Сами янычары тоже представляли собой что-то вроде военных монахов, которые давали обет безбрачия и перед каждым боем читали особую молитву своему духовному лидеру – Хаджи Бекташ Вели. Питались солдаты очень скромно, ели только хлебные лепешки, лук и немного плова, запивая их водой. Любой алкоголь был под запретом.
По традиции все устройство янычарского корпуса имело «кухонную» символику и строилось вокруг варки супа. Каждый полк имел собственный «священный котел», простые солдаты назывались суповарами, младшие офицеры – главными поварами, а высшие чины – раздатчиками похлебки. Из шапок янычар неизменно торчала ложка, а все их собрания проводились вокруг котла, который во время бунтов символически опрокидывали кверху дном. Потеря полкового котла считалась позором и катастрофой, за которой могло последовать расформирование полка.
Полк был для янычар настоящим домом и семьей. Именно у них впервые появилась полковая форма и полковые оркестры, которые играли музыку на маршах и во время битв. Многие солдаты выкалывали на плече и лодыжках татуировки с эмблемой своего полка.
О дисциплине янычар и всего турецкого войска ходили легенды. Никаких грабежей и насилий во время походов не допускалось, особенно если армия шла по своей территории. Европейцы, попадавшие в турецкий лагерь, с удивлением писали о царившем в нем идеальном порядке и чистоте. Каждый солдат знал свое место и настолько четко и строго выполнял приказы, что в палаточном стане с размером с небольшой город стояла полная тишина.
Кроме профессиональной пехоты, еще одним новшеством османской армии была артиллерия. Турки имели самое разнообразное огнестрельное оружие, от небольших мушкетов и аркебуз до гигантских пушек, вроде той, что соорудил для осады Константинополя венгр Урбан (восьми метров в длину). Все орудия они отливали самостоятельно и делали это очень качественно, в отличие от Сефевидов и мамлюков.
Кавалерию турок составляли несколько крупных подразделений, в том числе элитный корпус сипахов. В отличие от янычар, сипахи были турками и мусульманами от рождения. Они считали себя «сливками» турецкой армии и не мыслили своей жизни без войны и без коней. Когда их лошадей убивали в битве, они даже не пытались сражаться, а просто стояли на поле боя, положив на голову седло. Если сипаха казнили за какое-то преступление, то вместе с ним убивали и его коня.
Численность сипахов примерно соответствовала численность янычар, и в бою они действовали вместе, образуя пехотный центр и два кавалерийских фланга.
В армию турок также входило много добровольцев, называвшихся акынджи. Официально они не считались солдатами и не состояли на довольстве государства, поэтому жили только грабежами и надеялись, что их примут в регулярное войско, если они хорошо проявят себя в бою.
В военном флоте османы не уступали Венеции и Генуе – самым крупным морским державам того времени. На вооружении турок были парусные суда и знаменитые весельные галеры с «галерными» рабами. Мусульманские пираты в Алжире и Тунисе царствовали в Средиземном море и наводили ужас на европейские суда. Один из них, Хайреддин по прозвищу Барбаросса, командовал флотом при Сулеймане и сыграл важную роль в подчинении османам Северной Африки. Не меньшую угрозу для христиан представляли Хадим Хасан-ага, Тугруд-реис и Пири-реис – адмиралы и корсары в одном лице.
Вплоть до битвы при Лепанто турки доминировали на море и угрожали Италии, Сицилии и всей Западной Европе.
Османский Стамбул был мировым городом-космополитом, которому могли бы позавидовать многие современные мегаполисы. В XVI веке в столице Великой Порты обитало 600 тысяч жителей, из которых мусульмане составляли чуть больше половины. Изобилие иноверцев объяснялось разными причинами: кого-то насильно депортировали или взяли в рабство, другие приезжали с дипломатической или купеческой миссией, третьи попали в плен или прибыли в поисках лучшей жизни. В разных кварталах города жили сирийцы, румыны, армяне, евреи, албанцы, египтяне, грузины, итальянцы. Все эти меньшинства не сливались друг с другом, а селились отдельно и компактно, каждое в своем районе, сохраняя национальную веру и обычаи и одеваясь на свой лад.
Галатский район был почти полностью европейским, его населяли «франки» – генуэзцы, венецианцы, голландцы, французы, англичане. Они существовали настолько обособленно, что почти не общались с турками за пределами своих служебных надобностей. Позже к Галате добавилась соседняя Пера, которую в столице называли «городом неверных».
Девширме. Полоненные турками христианские государства платили дань мальчиками – собственными детьми, которые отбирались у всех слоев населения, включая правящих князей. Эта практика называлась девширме – «сбор плодов». Отобранных детей сначала распределяли по турецким деревням, где они работали и изучали язык, потом обращали в ислам и отправляли в школы. Отсюда новообращенные мусульмане поступали в распоряжение властей. Так формировался корпус янычар, так на службе султанов оказывались многочисленные европейцы и славяне, достигавшие порой самых высоких должностей. Великими вазирами, адмиралами и главнокомандующими армий у многих султанов были византийцы, итальянцы, греки или сербы. Из 36 великих вазиров, занимавших этот пост со времен Мехмеда II, 34 являлись иноземцами.
Несмотря на свой космополитизм, Стамбул был городом жестких внутренних границ, невидимо разделявших общество на отдельные ячейки. Столичное общество напоминало многоцветный витраж, где каждый фрагмент был вставлен в свою оправу.
Прежде всего, существовало строгое деление на мусульман и иноверцев, а среди мусульман – на женщин и мужчин. Где бы вы ни находились: у себя дома, на улице, в кофейне, в мечети, в бане, – эти перегородки были непреодолимы. Женщины жили как бы в параллельном мире, где контакт с мужчинами происходил только через мужа и его семью, в лучшем случае – через евнухов. Когда повар в гареме передавал блюда на женскую половину, он походил к стене и пользовался вертящимся на оси шкафом, чтобы исключить личный контакт с принимавшей еду стороной. Мусульманам в бане было запрещено пользоваться теми же полотенцами, что и неверные, и бриться той же бритвой.
Как и в других средневековых обществах, занятия и жизнь любого человека заранее определялись положением и статусом его семьи. Сын кадия становился судьей, сын торговца – негоциантом, сын улема – богословом. Булочники или ювелиры замыкались в ремесленные цеха, где все: быт, обычаи, браки, устои, манера поведения, образ жизни и взгляд на вещи, – диктовалось окружающей средой. Общество было устроено так, что выйти из этих рамок было невозможно. Жизнь с раннего детства шла в строго проложенном русле, начиная с уровня образования и кончая уровнем достатка.
Ко всему прочему добавлялось деление на национальные общины, где род занятий и ремесла тоже передавались по наследству. Албанцы рыли колодцы, копали землю и мостили площади; арабы из Сирии и Египта работали строителями, каменотесами или гончарами; сербы и молдаване торговали мясом, сыром, фруктами и т. д. В городе жило много армян, которые тоже делились на бедных и богатых: первые шли в носильщики и погонщики ослов, а вторые становились торговцами или банкирами.
Еще больше, чем армян, в Стамбуле было евреев. Они славились как умелые посредники при торговле, переговорщики и консультанты, без помощи которых не осуществлялись никакие сделки. Среди любимых еврейских профессий были переводчики, перекупщики и врачи. Считается, что именно евреи устроили в Стамбуле первую типографию, усовершенствовали металлургию и текстильное производство. Многие евреи специализировались на продаже рабов и особенно рабынь, которых покупали в раннем детстве и потом воспитывали наилучшим образом для поднятия цены.
Со стороны Стамбул выглядел блестящим и красивым городом, но при более близком знакомстве вызывал разочарование. Это был неказистый, темный, заваленный отбросами город с очень узкими и запутанными улочками, после каждого дождя превращавшимися в топь. Даже европейцам, привыкшим к своим тесным средневековым городкам, он казался слишком грязным. Все хоть сколько-нибудь состоятельные жители старались передвигаться по улицам верхом или в каретах – ходить пешком значило тонуть в грязи. На весь Стамбул имелась всего-навсего одна приличная улица, тянувшаяся от дворца султана к западным воротам.
Дома в столице строились из дерева и редко превышали один-два этажа. Несколько красивых мечетей и особняков вельмож только подчеркивали убожество остальных зданий, хотя и они блистали не столько снаружи, сколько изнутри. Даже главный дворец Топкапы путешественники находили слишком простоватым для великого султана.
Днем на улицах было очень шумно благодаря истошным крикам уличных торговцев, бродячих цирюльников и водоносов. (При этом нищих и попрошаек почти не было: тех, кто впал в крайнюю бедность, кормили соседи и благотворители, устраивавшие бесплатную раздачу пищи). Ночью, наоборот, все погружалось в полную тишину: всякое передвижение по городу в ночное время запрещалось и подлежало наказанию.
По вечерам и после пятничной молитвы горожане предавались отдыху. Турки славились своим умением проводить досуг: слово «кайф», заимствованное из их лексикона, до сих пор используют в Европе. Искусство сидеть часами на пороге таверны, потягивая кальян и прихлебывая крепкий кофе, передавалось из поколения в поколение и добралось до наших дней. Жители Стамбула обожали проводить время в «киосках» (кешк) с видом на море или какой-нибудь живописный пруд, где можно было выкурить трубку табаку и предаться созерцательному ничегонеделанью, которое после окончания эпохи войн, похоже, стало их второй натурой.
В список более шумных увеселений входили канатоходцы, фокусники, уличные театры, особенно театр теней, завезенный из Китая и ставший очень популярным у турок под именем карагёз. На площадях выступали меддахи – профессиональные рассказчики, которые в лицах разыгрывали разные истории, чередуя повествование с пантомимой и меняя голос с помощью прижатого к губам платка. Это были юмористические зарисовки, диалоги животных, легенды о героях или волшебные сказки, в которых принцы сражались с чудовищами, а принцессы жили в заколдованных дворцах.
Народ собирался на базарах смотреть на турецкую борьбу гюреш, петушиные бои, драки баранов и верблюдов, а люди более степенные встречались в кофейнях, чтобы сыграть в шахматы или триктрак.
Не все удовольствия стамбульцев были чинными и благопристойными. В городе существовала проституция, маскировавшаяся под видом прачечных и торговых лавочек. Продажная любовь процветала в портовых притонах и в местах паломничества, вроде мавзолея Эюб на окраине Стамбула. Жрицами любви становились в основном иноверки, но встречались и мусульманки, приезжавшие из провинции в поисках «сладкой жизни». В имперской столице хватало пьяной солдатни, которая по ночам «закатывалась» в кабаки и устраивала оргии с женщинами и мальчиками. Упившись до полусмерти, грозные янычары и сипахи засыпали прямо с трубками в руках, отчего нередко случались пожары. В частных домах устраивались концерты с танцовщицами – обычно черкешенками или цыганками, – которые тоже не всегда носили целомудренный характер.
Официальные празднества турки проводили с неимоверной роскошью, почти разорявшей их участников. Торжества устраивали по самым разным поводам: вступлению султана на престол, обрезанию его детей, свадьбам многочисленных дочерей и сыновей, выступлению в поход или, наоборот, возвращению из похода, в честь назначения на должность великого визиря, цеховых юбилеев, важных религиозных событий и дат и т. д.
В особо торжественных случаях в столице проводился большой парад, в котором участвовали не только военные, но и профессиональные корпорации и цеха, то есть практически все жители города. Парад предусматривал торжественное шествие мимо трибун, где каждая гильдия была представлена своей передвижной платформой, и последующую раздачу подарков народу и султану, который, в свою очередь, одаривал понравившихся ему участников деньгами и золотом.
До наших дней дошла программа праздничных увеселений по случаю женитьбы Сулеймана Великолепного на наложнице Хюррем. Первым номером в ней шел рыцарский турнир с участием мусульманских и христианских рыцарей, демонстрировавших свои боевые навыки. Затем выступали жонглеры, акробаты и шуты, а завершала торжество процессия диких зверей, в которой участвовали львы, тигры, леопарды, жирафы и слоны. Дамы наблюдали за всем этим из зарешеченного павильона на главной площади.
Свадьбу старшей дочери Ахмеда I с Кара Мехмед-пашой отпраздновали с еще большим блеском. Увеселения начались парадом эмиров и янычар и пышным шествием судей и муфтиев во главе с великим вазиром. За ними последовал большой оркестр с цитрами, лютнями и трубами, а затем особая группа египтян, которые, кривляясь и приплясывая, били в маленькие барабаны. Мускулистые рабы несли перед ними огромные факелы и два гигантских дерева, усыпанных восковыми плодами. Толпа юродивых, обвешанных бараньими костями, тоже плясала и пела, покачивая высокими колпаками. Шествие замыкал султанский гарем: в него входил отряд черных евнухов, молодые принцессы, ехавшие верхом, но закрытые от публики балдахинами, несколько крытых карет под покрывалом и двадцать пять девственных рабынь с волосами, свисавшими до пояса.
Тем немногим, что европейцы знают о мусульманских гаремах, они обязаны Османской империи. Из всех исламских государств она ближе всего стояла к Западу и была наводнена многочисленными выходцами из Европы, от наемников и купцов до послов и дипломатов. Через них правда о «запретной зоне» по крупицам просачивалась наружу, хотя и эти сомнительные знания были основаны почти целиком на фантазиях и слухах.
Свою любовь к ранжированию и порядку турки распространяли и на гарем султана. В женской половине царского дворца существовала строгая субординация, напоминавшая военный табель о рангах. Во главе сераля (так сначала называли весь дворец султана, а потом – его женскую половину) стояла мать повелителя империи – валиде-султан. За ней шла биринджи кадан – старшая жена, родившая султану сына-наследника, потом хасеки – любимые наложницы, и икбал – женщины, хотя бы раз посещенные и одобренные султаном и получившие за это свою комнату. Вместе они составляли элиту гарема, за уходом которой следил целый штат прислуги: банщицы, массажистки, специалистки по духам и притираниям, парикмахерши, гардеробщицы и пр.
Младшие чины в гареме возглавляли гезде, то есть «присмотренные» или «примеченные»: девушки, выделившиеся своей красотой, умениями в пении и танцах, приготовлении кофе и т. д. и уже обратившие на себя внимание султана. Еще ниже стояли гедикилер – девушки с хорошими внешними данными, потенциальные наложницы, и, наконец, джарийелер – рядовые или прислуга: уборщицы, прачки, ткачихи, кухарки и пр.
Как и в любой армии, здесь имелись свои интендантши, заведовавшие хозяйством и обладавшие порой огромной властью, казначейши, хранительницы кладовых, гардеробов, столовой посуды, охрана из черных и белых евнухов и т. д.
Жизнь гарема была подчинена суровой дисциплине. За непослушание, нерадивость, недостойное поведение, любые отклонения от распорядка дня женщин избивали, морили голодом или просто высылали из дворца. В тяжелых случаях – вроде плотской связи с другими женщинами или романа с евнухом – «узниц» сераля могли казнить, бросив в мешке в море. Был случай, когда целый гарем утопили только для того, чтобы султан смог завести себе новый.
Обитательницы гарема жили в постоянном напряжении и борьбе: за внимание повелителя, за свой статус, за положение в иерархии, – и все это происходило в замкнутом пространстве, откуда не было никаких способов вырваться. Наложницы развлекались общением между собой, разговорами с заходившим к ним торговками и походами на кладбище или в хамам – баню и по совместительству женский клуб, где они проводили долгие часы. Редкие выезды в город и присутствие на праздниках, где им позволялось сидеть в зарешеченных кабинках, мало разнообразили это замкнутое существование. В целом атмосфера в серале напоминала смесь женского общежития, элитного борделя и армейской казармы.
У обитавших в Стамбуле христиан возникали другие ассоциации с гаремом. С их точки зрения он выглядел скорей как монастырь – своеобразная женская обитель с такими же строгими порядками, но с противоположной целью: предаваться сладострастию и услаждать мужскую похоть.
Насельницы этого «монастыря» жили в небольших, но роскошных кельях, где главное место занимала кровать с мягкими тюфяками и подушками. Стены комнаток были щедро расписаны золотом, полы устилали парчовые подушки и персидские ковры, а под самым потолком, как в тюремной камере, имелось маленькое окошко с витражом, до которого невозможно было дотянуться. В холодное время помещения хорошо отапливались: тепло шло снизу от печей, расположенных в подвале.
В распоряжении наложниц имелась прекрасная баня с мраморными полами и хрустальным куполом. Здесь в трех сообщавшихся друг с другом помещениях, разделенных стеклянными дверями, стояло множество умывальников и ванн, каждая с кранами горячей и холодной воды.
Вещи «монашки» хранили в общем коридоре в разноцветных шкафчиках: у каждой был отдельный шкафчик в цвет своего статуса, белый, синий или красный. Невольницы младших чинов, не удостоенные собственной комнаты, спали в общих нишах на диванчиках, по 10–15 человек в каждой нише.
Некоторые европейцы рассказывали, что им удалось попасть в главный зал гарема, и описывали его интерьер. Говорили, что там под куполом, расписанным лазурью с золотом, стоял фонтан из яшмы, а вдоль стен у зарешеченных окон, выходивших в сад или на улицу, размещались низкие диванчики: на них можно было сидеть и смотреть наружу.
Наряды. Гаремные девушки одевались со всей возможной роскошью, хотя покрой их платьев был довольно однообразен. Они носили воздушные муслиновые сорочки гемлек, необъятных размеров шальвары (до трех метров в талии), короткие жилеты и халат до пола. Самые высокопоставленные дамы предпочитали платья антери, перетянутые кушаком и такие длинные, что их полы приходилось затыкать за пояс, открывая края нижней юбки. Такими же длинными были и обтягивающие рукава – руки тонули в них целиком вместе с пальцами, так что нельзя было разглядеть даже кончиков ногтей.
Что касается причесок, то непокрытые волосы женщины переплетали с цветными лентами, которые гроздьями свисали по плечам, заплетали их в косы и украшали кисточками из жемчужин. Потом все это заматывали в разноцветные шарфы из тонкого шелка и закрепляли сверху маленькими, в пол-ладони, круглыми шапочками из бархата или парчи, сидевшими сбоку или прямо на макушке. На ноги надевали высокие ботинки со шнуровкой, плотно облегавшей лодыжку, или сафьяновые туфли на высоком каблуке и с загнутым кверху носом.
Когда кто-нибудь из девушек выходил на улицу, поверх всего этого наряда накидывалось что-то вроде плотного чехла, скрывавшего всю фигуру. Открытыми оставались только глаза и рот, но и их затягивали вуалью, скрывавшей черты лица.
Косметикой «гаремлянки» пользовались щедро: подводили губы кармином, сурьмили брови, иногда превращая их в сплошную полосу, на щеки ставили «родинки» из амбры. На всем теле выщипывали волосы и красили все, что только можно: волосы, ногти, ступни, кисти рук, интимные места, – пользуясь для этого той же самой хной, которой красили конские хвосты.
Современники утверждали, что большинство наложниц были слишком толстыми, поскольку мало двигались и много ели – «больше мужчин», как писал мемуарист, – раздаваясь в ширину от избытка риса с говядиной. Кроме того, у них были кривые ноги, потому что они постоянно сидели на коврах по-турецки. Кроме риса, в гареме ели плов с бараниной, курицу, гусятину, мясо голубей, пастрому (говяжью отбивную), на сладкое – печенье, знаменитые восточные сладости и цукаты из апельсиновой корки. Вино не разрешалось, пили только кофе, послащенную воду, травяное пиво и шербет с медом, который подавали в фарфоровых чашках или хрустале.
Помимо прочей еды гарем снабжали огромным количеством орехов (фундук, миндаль, фисташки), овощей и фруктов, среди которых особенно ценились дыни, присыпанные льдом. Многие фрукты, вроде чернослива или фиников, ели не в сыром виде, а в вареном или жареном, добавляя их в разные блюда. Во дворец каждый день завозили огромное количество сливочного масла, упакованного в воловьи шкуры, и еще больше льда и снега, доставлявшихся из Греции с горы Олимп.
По строгим правилам гарема наложницам позволялось родить только одного сына для султана. Как только у наложницы появлялся мальчик, деторождение прекращалось. Однако в каждом правиле есть исключение, и в истории империи таким исключением была Хюррем, родившая Сулейману Великолепному пятерых сыновей.
Прозвище Хюррем («Смеющаяся») султан дал одной из своих наложниц, попавшей в его гарем из Восточной Европы. Посол Барагадин писал, что она не блистала красотой, но была «грациозна и изящна». Со временем Сулейман влюбился в нее так, что не посещал других женщин в гареме и проводил время только с ней. Страсть его дошла до того, что женился на собственной наложнице, что в то время казалось невероятным для султана (последним, кто имел законную жену, был Баязид I). Очарованный Сулейман в шутку называл ее «мой султан». Комната Хюррем располагалась рядом с покоями правителя – переход из одной в другую был переходом из султанского дворца в гарем. Подданные Сулеймана считали, что Хюррем его околдовала, и называли ее ведьмой.
Влияние Хюррем распространилось так далеко, что она стала вмешиваться в дела империи и частично управлять страной. Это сказалось прежде всего в том, что она постаралась рассорить Сулеймана с его сыном от другой наложницы – Мустафой – и в конце концов добилась его смерти. Благодаря ее интригам следующим на трон взошел ее сын Селим, горький пьяница, оказавшийся несчастьем для империи.
Другой жертвой ее интриг стал Ибрагим-паша, великий вазир и близкий друг султана, которому он в юности безоговорочно доверял. В молодости Ибрагим спал в соседней с султаном спальне и был единственным, кто имел доступ во внутренний дворец Топкапы. Но его заносчивый характер, несколько сказанных им неосторожных слов и тайное влияние Хюррем сделали свое дело: Ибрагим был убит в шатре султана, не успев ничего сказать в свою защиту. Вместо него вазиром стал Рустам-паша, женатый на дочери Хюррем.
Свои «Хюррем» имелись и у других султанов. При Селиме II похожую роль играла фаворитка Нурбану, при Мураде III – Сафие. Мурад настолько зависел от мнений матери и жены, что, по мнению венецианского посла, строил всю свою политику на их советах.
Еще более влиятельной была жена Ахмеда I Анастасия прозвищу Кесем («Глава стайки»), дочь православного священника из Греции. Попав в гарем в 15 лет, она быстро стала любимой наложницей султана и со временем приобрела над Ахмедом такую власть, что, по свидетельствам современников, могла «делать с ним все, что пожелает». В отличие от Хюррем, Кесем была очень красива – султан прозвал ее Махпейкер, «Лунноликой», – обладала прекрасным голосом и отличалась недюжинным умом.
Влияние гарема и женской половины власти в империи было неявным, но от этого не менее сильным. В любой абсолютной монархии, где вся власть принадлежит одному человеку, ключевым игроком становится тот, кто может управлять самим монархом. У жен, матерей и дочерей султанов для этого имелись все возможности.
При восшествии на престол нового султана менялся и весь гарем. Прежний состав ссылали в Старый дворец, прозванный «Домом слез», и набирали новый. Старые жены иногда снова выходили замуж за каких-нибудь вельмож, причем некоторые меняли по пять-шесть мужей. Дочь Ахмеда I Айше в первый раз была выдана замуж в семь лет, а в тридцать девять стала вдовой в шестой раз, похоронив очередного мужа.
Кроме женской половины во дворце Топкапы имелась и мужская – селямлик. Собственно, селямлик являлся домом султана, в котором он спал, ел, услаждался рабынями и занимался большей частью дел. Многие султаны вообще не покидали дворец и жили как бы в другой стране, до которой события в империи доходили только слабым эхом.
Здесь все было предусмотрено для комфорта, отдыха, разнообразных увеселений и утех. Большую часть территории дворца занимали сады, где султан прогуливался вдоль искусственных озер под журчание фонтанов. Иногда он плавал по воде на маленьком кораблике и забавы ради толкал за борт шутов, которые проделывали в прыжках уморительные сальто.
Доверив государство своему визирю, султан мог целыми днями и неделями предаваться развлечениями, не думая ни о чем другом. Его досуг скрашивали музыканты, карлики, фейерверки и игра в джирид – шутливая битва, где игроки метали друг в друга деревянные копья. Некоторые забавы султанов были не так невинны: султан Мурад IV забавлялся тем, что расстреливал из аркебузы уличных прохожих.
Ночью повелитель почивал в просторной спальне под парчовым балдахином на серебряных опорах, окруженный хрустальными львами и драпировками из расшитого жемчугом бархата и цветной майолики. Именно сюда приводили по ночам наложниц, которых повелитель избирал при посещении гарема, бросая им в знак внимания шелковый платок. Но бывали ночи, когда он сам посещал комнату рабыни, а потом, совершив ритуальное омовение, шел к другой.
Иногда во дворах Топкапы устраивались военные парады и приемы, визиты послов или торжественные встречи. Если султана интересовали государственные дела, он мог пешком отправиться в Диван – кабинет министров, расположенный в том же дворцовом комплексе.
Здесь же, в Серале, держали взаперти опальных принцев и казнили вазиров и высокопоставленных вельмож. Палачом по совместительству был садовник, ухаживавший за дворцовым садом: он лихо срубал головы чуть ли не тем же самым инструментом, которым срезал садовые цветы. У османов существовала необычная традиция «забега жизни»: приговоренный к смерти вазир мог получить помилование, добежав до конца сада быстрей старшего садовника. Если он приходил вторым, ему тут же отрубали голову и выбрасывали из ворот прямо в море. Головы менее важных сановников насаживали на пики или раскладывали в нишах, где они гнили на солнце в назидание другим.
На территории дворца находилась школа для мальчиков и девочек из гарема, то есть детей султана. Тут же располагалось учебное заведение для пажей – что-то вроде привилегированного колледжа, поставлявшего империи кадры для гражданской и военной службы. В числе других зданий в селямлик имелись мечети, библиотека, лазарет, служебные «палаты», множество бань, кухни, помещения для стражи и все необходимое для ведения дворцового хозяйства.
В административном и сословном отношениях Османская империя была исламской копией Византии. Чем больше разрасталась территория государства, тем сложней становилась чиновничья иерархия и тем сильней – власть регламентов и рангов. Верхушка общества быстро окаменела в придворных ритуалах и дворцовом этикете. Султан максимально отдалился от своих подданных и превратился в далекую церемониальную фигуру, являвшуюся перед народом только дважды в год по особым праздникам. Почетные титулы, поклоны, целование рук, правила обращения и знаков общественного статуса достигли у османов такой же изощренности, как в Багдадском халифате. Государство при этом становилось все менее религиозным – несмотря на внешнее, подчеркнуто помпезное почитание ислама, – и все более бюрократическим. За османов воевали уже не турецкие гази, а янычары и другие иноземцы, лично преданные самому правителю.
Страсть все регламентировать привела к тому, что у османов появилось что-то вроде «цветовой дифференциации штанов». Положение и занятия подданного можно было легко определить по цвету его одежды. Муфтии носили белое, муллы облачались в голубое, казначеи щеголяли в красном. Если по улице шел человек во всем зеленом, то это почти наверняка это был вазир, а если кто-то появлялся в черной обуви, в нем сразу признавали иностранца, причем грека. Носить тюрбаны позволялось только мусульманам – иноверцам полагались шляпы без полей. Для более тонкой идентификации статуса в ход шло все: форма тюрбана, покрой кафтана, длина рукава, наличие меха, силуэт бороды. Европейцы говорили, что турки судят о храбрости и уме человека по его бороде.
Государство османов было организована как военная машина, во главе которой стоял султан, бывший одновременно монархом, главнокомандующим и религиозным лидером страны. Все остальные могли только выполнять его приказы – точно, быстро и беспрекословно, как полагалось в армии. Султан распоряжался жизнью и смертью своих поданных так же свободно, как если бы все они были его рабами.
То же самое относилось и к имуществу. Ни у кого из турок не было никакой собственности: вся земля и налоги принадлежали только султану, который мог отдавать их тем, кому хотел, во временное пользование. Соответственно, у турок не было и наследства, которое отец мог передать сыну. Если для европейца было важней всего родовое гнездо, земля, корни, из которых произрастал его род, то подданные султана как будто висели в воздухе, не имея никакой почвы и никакого прошлого, целиком и полностью в руках своего властелина.
По сути дела, турки умели и любили только воевать и управлять, а все остальное за них делали инородцы. Ковры ткали персы, изразцы и керамику мастерили тебризцы, больных лечили греки, финансами занимались армяне и евреи. Даже в торговле османы выглядели очень бледно: ни один из турецких купцов не возил товары за пределы собственной страны, их кораблей никогда не видели в Европе. Сам Стамбул ничего не производил и не экспортировал, а служил только перекрестком мировой торговли, не внося в нее ничего своего. Как только закончились завоевательные войны, закончилось и процветание империи.
Стамбул привлекал к себе немало поэтов и художников, но об искусстве османов сказать почти нечего. Несколько красивых мечетей, построенных Синаном, с десяток поэтов и писателей средней руки, географы, историки, миниатюристы – слишком мало для шестисотлетней империи, претендовавшей на мировое господство. Никакой науки в государстве не существовало, если не считать лекарей, архитекторов, корабельных мастеров и инженеров, отливавших пушки. Казалось, Великая Порта унаследовала от Византии не только ее территорию, но и закоснелость во всех областях знаний и творчества. Турок интересовали только практические вопросы или украшательства вроде витиеватых стихов и изящного орнамента.
С ремеслами дело обстояло немного лучше. Турки славились шитьем кружевного белья, выделкой кож и изготовлением посуды из луженой меди. Даже императоры традиционно обучались какому-нибудь полезному делу и практиковали его в свободное от других занятий время. Известно, что Мехмед I мастерил луки, Мехмед II был хорошим садовником, а Селим I и Сулейман Великолепный – недурными ювелирами. Но почти все эти ремесла были завозными и не играли большой роли в экономике страны. В отличие от Византии с ее грекофильством и духом римского величия Оттоманская империя не имела общей идеи, одухотворявшей общество в целом. Это был скорей административный контейнер для населявших ее народов, чем единый и цельный организм, имевший свою живую душу.