Пророк Мухаммед предсказал, что «иудеи разделятся на семьдесят одно течение, христиане – на семьдесят два, а мусульмане – на семьдесят три течения, и все они войдут в Ад, кроме одного». История, пусть и не с такой математической точностью, подтвердила это пророчество.
Едва появившись, вера в Аллаха раскололась на множество толков и ветвей. Первоначальное ядро откровения – Коран и сунна – было слишком сжато и сухо, чтобы удовлетворить всем возникавшим вопросам и решить все возможные проблемы. Учение Пророка требовало разъяснений, толкований и формул, которые позволяли развернуть его содержание в полноценную и ясную картину мира.
Как и у ранних христиан, между мусульманами вспыхнули споры и дискуссии, в которых изначально расплывчатая и плохо понимаемая истина ислама стала приобретать четкую и законченную форму. Это было время выработки канонов и догматов, разноголосицы мнений и идей, фантастических догадок и смелых ересей.
Первым и главным вопросом, вставшим перед исламскими богословами, был вопрос о спасении души. Кто из людей может спастись и что для этого нужно делать? Общий ответ единодушно гласил – для спасения нужна прежде всего истинная вера в Аллаха. Но что значит верить в Аллаха? Большинство богословов определяли это так:
во-первых, знать о Нем;
во-вторых, считать Его всемогущим;
в-третьих, признавать Его единственным Богом;
в-четвёртых, любить Его;
в-пятых, верить словам Пророка.
В более простой формулировке: верить в Аллаха «сердцем и языком». (Как говорил Пророк: «Веру нужно познавать сердцем, признавать языком и соблюдать телом»).
Однако спасение зависит не только от веры, но и от поступков. Что определяет нашу посмертную судьбу, за какие дела человек получит награду или наказание после смерти? Некоторые улемы высказывали мнение, что главное – это словесное признание ислама, а с делами человека после его смерти разберется Аллах.
Другие считали, что если человек умрет, веря в единого Бога, то все остальное ему простится: не прощается только многобожие. (В одном из хадисов сказано, что из Ада будут выведены все, в чьих сердцах была вера хотя бы весом с пылинку).
Третьи шли еще дальше и говорили: достаточно знать, что у мира есть Творец, и даже пророка Мухаммеда можно не признавать.
Но если человека будут судить по делам, то насколько он свободен в своих действиях? «Творит» ли он сам свои поступки, как это формулировали мусульманские богословы, или они заранее предопределены Аллахом? В этом вопросе разные течения ислама придерживались прямо противоположных взглядов.
Крайне настроенные фаталисты, джабриты (от арабского джабр, «принуждение»), проповедовали абсолютное предопределение. Они считали, что Аллах определяет все мысли и поступки людей и сам же за них наказывает или вознаграждает. Такова Его воля, и тут не о чем спорить.
Кадариты (кадар значит «власть», «воля»), наоборот, выступали за полную свободу воли. Они говорили, что Аллах дает людям только откровение, а те уже сами решают, как им поступать.
Мурджииты предпочитали уклоняться от ответа, ссылаясь на то, что люди не могут судить о том, кто греховен, а кто праведен, кто спасется, а кто нет. Об этом знает только Аллах, но Он откладывает свое решение до смерти человека. Все выяснится на том свете, сейчас же надо просто повиноваться воле Аллаха, который определяет все, что происходит.
Таковы были первые и самые насущные вопросы ислама, но за ними последовало множество других. Ключевой темой религиозных споров стал Коран – его сотворенность или наоборот, совечность Аллаху. Вопрос о Коране в каком-то смысле заменял мусульманам христианскую проблему Троицы. Ответ на него определял природу божества и его свойства: является ли Бог единственным вечным началом или божественны и вечны также Его свойства и атрибуты – например, Коран? Насколько близки Творец и тварь? Что их соединяет и разделяет, есть ли между ними какая-то связь, каково может быть их общение?
Разные подходы к этим и другим догматическим вопросам сформировали четыре главных направления ислама: рационализм (мутазилиты), традиционализм (сунниты), радикализм (хариджиты) и мессианство (шииты).
Мутазилитов в более широком смысле называли каламитами (калам в общем толковании значит примерно то же, что греческое «логос»: слово, речь, смысл, разум). Это были интеллектуалы и любомудры, пытавшиеся рационализировать веру и совместить ее с человеческим пониманием вещей.
Мутазилиты считали, что для толкования Корана и хадисов важней всего разум. Мусульманам нужно не слепое подчинение правилам, а разумное следование «наилучшему» и анализ религиозных текстов. Оперируя логикой и диалектикой, можно сделать правильные выводы по любым проблемам и раскрыть подлинный смысл писаний. Некоторые каламитские ветви, вроде хабашитов, ставили разум выше веры и говорили, что одного разума уже достаточно, чтобы отличать истину и лжи. Даже человек, ничего не знающий о Коране и Пророке, может самостоятельно прийти к вере, руководствуясь только собственным умом.
Доктрина каламитов содержала несколько обязательных принципов, первым из которых были вечность и абсолютность Бога. Создателя мира нельзя не только увидеть, но и помыслить: Он ничем не подобен человеку и непостижим. Между Творцом и творением лежит непреодолимая пропасть. Все, кроме Аллаха, временно и тварно, в том числе и Его собственные свойства: воля, всемогущество, речь (Коран) и пр.
В отношении свободы воли каламиты говорили, что человек целиком и полностью свободен в своих поступках. Он сам выбирает свою судьбу, зная, что такое добро и зло, и делая то, что считает нужным. Аллах лишь выполняет свое обещание отправить праведников в Рай, а грешников – в Ад, и ничто не может изменить этого решения: ни заступничество Пророка, ни милость самого Аллаха.
Многобожники. В вопросе о свободе воли каламиты особенно много спорили с суннитами. Традиционалисты говорили, что если человек у каламитов отвечает за свои поступки, значит, он их «творит». Но творить может только Бог, поэтому получается, что человек – тоже Бог. На этом основании они обвиняли мутазилитов в многобожии. Но и мутазилиты называли суннитов многобожниками, поскольку те признавали вечными атрибуты Аллаха (тогда как вечен только сам Бог) и тем самым «придавали Ему сотоварища».
В отношении загробной жизни у мутазилитов не было единого мнения. Некоторые школы утверждали, что муки грешников и блаженство праведников не могут быть вечными, поскольку вечен только сам Аллах. Они верили, что Рай и Ад в конце концов исчезнут и наступит вечный покой для всех.
Ученый аль-Мариси проповедовал, что любое наказание в Аду когда-нибудь закончится и рано или поздно из него выйдут все, даже неверующие, поскольку вечное наказание несправедливо.
Писатель аль-Джахиз считал, что все обитатели Ада со временем сами превратятся в Ад, поэтому в Аду никого не будет: он опустеет, впитав в себя грешников.
Еще дальше заходили еретики маамариты, утверждавшие, что на свете нет ничего, кроме этого мира и этой жизни. Рай и Ад, о которых говорит Коран, существуют только на земле: первое – это наслаждение, второе – страдание. Следуя таким воззрениям, они старались как можно больше наслаждаться, в том числе вином и женщинами.
Каламиты создали много необычных и парадоксальных течений, которые часто уходили очень далеко от традиционного ислама. Например, хабититы и хадаситы верили, что у всех вещей есть два творца: вечный Аллах и сотворенный Христос, который будет судить людей в Судный день. Они учили о переселении душ: те, кто не заслужил ни Рая, ни Ада, будут перевоплощаться в разных обликах, пока не станут достойными вечной жизни.
Некоторые хадаситы думали, что каждый вид животных представляет собой отдельную общину наподобие мусульманской, и в любой такой общине есть свой посланник от Аллаха. То есть, свои Мухаммеды имеются у бобров, ящериц, рыб и т. д.
Первоначальное мутазилиство буквально кипело новыми идеями и мыслями. Почти каждый богослов выдвигал какое-то особое учение и высказывал оригинальные взгляды, иногда весьма причудливые. Некоторые мутазилиты, например, утверждали, что дух пропитывает тело «как масло» и управляет им изнутри. Другие считали, что после смерти у людей появится «шестое чувство», с помощью которого они будут видеть в Раю Аллаха. Третьи уверяли, что по утрам и вечерам могут видеть умерших членов своей общины, и т. д.
Расцвет мутазилиства продолжался недолго. В первый век ислама Аббасидские халифы поддержали каламитов и сделали их учение официальной религией, обязательной для всех мусульман. Но когда настроение властей переменилось и на мутазилитов начались гонения, они быстро сошли со сцены, потому что основной массе верующих их умствования были неинтересны. Интеллектуальное разнообразие ислама быстро закончилось. Общепринятым учением стало традиционное суннитство, опиравшееся на веру, а не на разум.
Ортодоксальность в исламе – это прямое следование Корану и хадисам, изначальное и без изменений. Последователи традиционализма именовали себя по-разному: салафитами, то есть последователями старины (салафа буквально значит «то, что было раньше»), «сторонниками сунны и согласия общины», «людьми хадиса».
В любом случае, это было магистральное течение ислама, которое благополучно пережило все нападки и гонения. Преследования со стороны властей только укрепляли «простую» веру. Даже во время торжества мутазилиства многие крупные фигуры суннизма пользовались огромным авторитетом и создавали собственные школы фикха. Об этих великих учителях рассказывали легенды, их поступки и изречения собирали и записывали ученики.
Одним из самых знаменитых суннитов был куфиец Абу Ханифа, которого именовали «величайшим из имамов». Про Абу Ханифу говорили, что он совершил пятьдесят пять хаджей в Мекку и в течение сорока лет проводил каждую ночь в молитвах. Предаваясь смирению и благочестию, основатель ханифитства уклонялся от любых государственных постов и должностей, которые предлагали ему власти. Когда его хотели назначить верховным судьей Багдада, он заявил, что не годится для этой должности, а на вопрос «почему» ответил: «Потому что если я сказал правду, то действительно не гожусь, а если солгал – то тем более не могу быть судьей!»
У другого великого учителя, мединского имама Малика, было 1300 учеников. Появление Малика предсказал сам Пророк в хадисе: «Близко то время, когда люди будут подгонять верблюдов в поисках знаний и не найдут никого более знающего, чем ученый из Медины». Несмотря на репутацию выдающегося богослова, Малик не боялся признаться в своем неведении и однажды из сорока восьми заданных ему вопросов на тридцать два ответил «не знаю». Скромность его была такова, что даже давать фетвы (выносить решения) по вопросам веры он осмелился только после того, как его пригодность к этому подтвердили семьдесят ученых.
Аш-Шафии, аскет и богослов, в восемь лет уже выучил Коран, в десять – сборник хадисов, а в пятнадцать получил право выносить фетвы. Его богобоязненность и благоговение к Пророку были настолько велики, что от чтения некоторых хадисов он падал в обморок. С шестнадцати лет он не ел досыта и всю жизнь проводил во сне только одну треть ночи, вторую посвящал молитве, а третью – знаниям. После смерти его могила источала запах мускуса.
Ибн Ханбал, мученик суннитов, встал на защиту «чистой» веры в самое трудное время, когда на суннитов начались сильные гонения. Власти заключили его в тюрьму и били плетьми так, что сокамерники отдирали от его спины корку из окровавленного мяса. Это не помешало ему создать свою религиозную школу и составить один из самых авторитетных сборников хадисов «Муснад».
Ибн Ханбал и его последователи признавали лишь Коран и самые бесспорные хадисы, причем в их буквальном смысле, без всяких толкований. Верить надо так, как Пророк и его первые сподвижники, все остальное – ересь. Недопустимы никакие нововведения, даже «хорошие», которые признают многие сунниты. Лучше плохой суннит, чем хороший еретик, говорил Ибн Ханбал: первый безопасен, а второй может совратить тебя от истинной веры.
В IX веке при халифе аль-Мутаваккиле традиционалисты окончательно одержали вверх над мутазилитами. Главным столпом победившего суннизма в это время стал богослов и правовед Абу аль-Хасан аль-Ашари.
Аль-Ашари совершил революцию, применив рациональные методы мутазилитов для утверждения основ суннитской веры. Сам бывший мутазилит, он перешел на сторону ортодоксов и поставил человеческий акль (разум) на службу мусульманской накль (традиции). Многие сунниты его за это не приняли: зачем использовать разум, когда есть вера? – но со временем ашаризм приобрел огромный авторитет и стал фундаментом традиционного богословия.
С точки зрения аль-Ашари, судьба человека ничем не предопределена – ни обещанием Аллаха, ни поступками человека. Она зависит только от Аллаха, причем как бы Он ни поступил, это будет одинаково правильно и справедливо. Аллах может отправить всех людей в Рай, а может – в Ад, потому что Он владеет всем и делает, что хочет, и человеку нечего на это возразить.
Награда от Аллаха – благо, наказание – справедливость, но то и другое одинаково хорошо. Вера появляется от помощи Аллаха, неверие – от неоказания такой помощи. В своих взглядах аль-Ашари полностью опирался на Коран, где говорилось, что человек не может не только уверовать или умереть, но и вообще совершить или претерпеть что-либо без дозволения Аллаха: «Не постигнет нас никогда ничто, кроме того, что начертал нам Аллах» (9:51). «Не придется душе уверовать, иначе как с дозволения Аллаха» (10:100) и т. д.
Позже это мнение было подкорректировано так, чтобы человек, не имея свободы воли, все-таки оказывался ответственен за свои поступки. Ашариты говорили, что Аллах создает действие человека, а человек его только «приобретает» (касб) и за это приобретение несёт ответственность. Получалось примерно как в христианстве: все зависит от Бога, но исходящая от Бога сила находится в некоторой связи с желаниями человека, и если он не пожелал данного ему от Бога, то совершил грех.
На практике все сводилось к тому, что предопределение – это тайна, и человек не может о ней судить. Вопрос о свободе воли решался чисто сотеорологически, то есть «спасательно»: важно знать волю Бога и выполнять ее, а не рассуждать о том, в какой степени человек отвечает или не отвечает за своих поступки. Надо следовать воле Аллаха просто потому, что Он так сказал. Разум не способен отличить добро от зла, мы должны выполнять данные нам предписания, не рассуждая о них. Для чего же тогда нужен разум? Чтобы познавать атрибуты Аллаха: волю, всемогущество, Коран и пр.
На вопрос о Коране ашариты отвечали, что тот существовал извечно, хотя в своей словесной форме не вечен, а сотворен. Тем не менее, сказанное в нем абсолютно истинно и должно выполняться неукоснительно и именно так, как там написано.
Необходимость принимать Коран буквально приводила к некоторым смущающим моментам. Например, в священной книге говорилось о руках, пальцах («Я чувствовал прохладу кончиков его пальцев», – говорил Пророк), ногах Аллаха или о том, что Он восседает на троне. Близкие к суннитам каррамиты много размышляли о том, как Аллах может восседает на троне. Раз об этом сказано в Коране, значит, так и есть: сам по себе этот факт не обсуждался. Разница во взглядах различных каррамитских сект (а их было не меньше 12) заключалась только в том, как именно это происходит. Одни говорили, что Аллах занимает весь трон целиком, другие – что только часть, третьи указывали на то, что между троном и Аллахом должно быть какое-то пространство, четвертые добавляли, что это пространство бесконечно, как вообще все между Аллахом и чем-либо другим.
Говорилось также, что Аллах имеет некоторую природу и что Он может быть ограничен в пространстве, а это уже приводило к понятию тела. Большинство каррамитов полагало, что тело Аллаха не похоже ни на какое из других существующих тел. Но были среди них и прямые антропоморфисты, которые считали, что Аллах даже с виду подобен человеку и что до Него можно дотронуться или пожать Ему руку.
Мутазилиты выходили из этой трудной ситуации, допуская толкование Корана, но для суннитов такой путь был неприемлем. Наиболее традиционная точка зрения суннитов отрицала и телесность Аллаха, и толкование Корана. Они говорили: Коран надо понимать именно так, как он написан, не добавляя ничего от себя. Если тебя спрашивают о каком-то непонятном месте Корана – непонятном с точки зрения логики и здравого смысла, – надо просто повторить его еще раз, это и будет правильным ответом. Например, в Коране сказано, что благочестивые в Раю увидят Аллаха: это несомненно, потому что так написано, но как именно это произойдет, неизвестно, и рассуждать об этом бессмысленно, поскольку в Коране на этот счет больше ничего не говорится.
Неясность возникала и в том, как относиться к тем выражениям в Коране, где Аллах действует как человек: восседает на троне, делает что-то руками и т. д. Отвечая на это, аль-Ашари выдвинул знаменитый тезис «била кайфа» – «не спрашивать, как». Мусульманин должен верить, что Бог, например, имеет руки, лицо, восседает на престоле и т. п., но не спрашивать, как и почему: вера должна обходиться без разума. Имам Малик выражал это так: «Восседание на Троне – известно; как Он восседает – неизвестно; верить в это – обязанность; спрашивать об этом – ересь».
Богословская система аль-Ашари со временем стала догмой, отступление от которой каралось смертью. Суннизм как государственную религию утвердил халиф аль-Кадир в 1017 году, запретив мутазилитство и заставив его приверженцев отказаться от своего учения под страхом суровых наказаний. За мутазилитское учение о свободной воле казнили, ссылали и сажали в тюрьмы.
Тогда же аль-Кадир опубликовал «Послание» – первый официальный вероучительный документ, созданный и признанный в исламе. Даже суровый ашаризм в нем был признан как нежелательный и неблагонадежный.
Читайте в Приложении. Послание халифа аль-Кадира
Хариджизм, самое жесткое и радикальное течение ислама, не допускал, что мусульманин вообще может согрешить. С точки зрения хариджитов любой недостаточно благочестивый человек – уже «зиндик», еретик. Верующий в Аллаха служит только Ему и исполняет только Его волю, а согрешивший служит шайтану и исполняет волю шайтана. Поэтому он не мусульманин, а многобожник, муширк, служащий сразу двум господам.
Наиболее крайняя ветвь хариджизма – азракизм – по современным меркам выглядела как типичная тоталитарная секта. Ее основатель Ибн Азрак требовал, чтобы все его сторонники продавали свои дома, жили в одной общине и воевали за веру с оружием в руках. Новых членов общины проверяли на лояльность, заставляя прилюдно убивать неверного раба. Непримиримые азракиты полностью отрицали такиийю (такиийя – возможность у мусульман отрекаться от веры на словах, внутренне сохраняя свои убеждения) и не шли ни на какие компромиссы с властью.
Хариджиты быстро разделились на бесчисленное множество сект, одно перечисление которых может занять целую страницу. Разночтения касались в основном практических вопросов: как нужно обходиться с детьми неверных (убивать или принимать к себе), как относиться к грешникам, можно ли прощать грехи и какие именно.
Более мягкие наджиды считали, что грешника можно простить, если он согрешил по незнанию или в чем-то незначительном (например, прелюбодеянием или кражей).
Суровые байхаситы возражали, что мусульманин всегда должен знать, как поступать в той или иной ситуации, а если не знает, то его долг – остановиться и выяснить, как следует поступать, и только потом действовать.
Воинственный и неукротимый хариджизм был мощной силой, поднимавшей в халифате грандиозные восстания и создававшей новые династии. Он пронизывал все арабское общество и служил плодородной почвой для любого мятежа и бунта. Недовольство радикальных мусульман постоянно тлело в ожидании повода для вспышки.
Особенно это было заметно на пограничных территориях халифата. Здесь собирались те, кто был недоволен властью или собственной судьбой: всевозможные наемники, искатели удачи, авантюристы, смельчаки, любители риска и наживы.
В исламской истории хариджитам несколько раз удавалось захватить политическую власть и создать собственные государства. После распада халифата в Северной Африке многие династии, от Рустамидов в Алжире до Мидраридов в Сиджильмасе, были чисто хариджитскими и исповедовали общность имущества и справедливое распределение благ между членами общины. Главным законом в этих государствах становился шариат, верховным правителем – имам, а основополагающим принципом – полное равенство всех мусульман.
Но политические успехи хариджизма не шли ему на пользу. Стоило какому-то «праведнику» получить власть, как его тут же начинала окружать элита, отделявшая властителя и правившую верхушку от народа. Равенство быстро нарушалось, власть становилась наследственной, а вместо святых имамов у руля оказывались бездарные правители и их фавориты.
Со временем, достигнув светской власти, хариджизм сам стал светским, земным, выдохся как религиозное течение и легко уступил место шиизму и суннизму, с которыми некогда так ревностно боролся.
Но первоначальная «чистая» закваска хариджизма никуда не делась. Она до сих пор бродит в мусульманских странах, а его экзальтированный, нетерпимый вариант ислама и сегодня импонирует многим мусульманам.
От других течений ислама шиитов отличает особое отношение к правителю мусульман – имаму. Они верят, что в личности имама сходятся все знания и все судьбы мира. Это об имамах сказано в Коране: «О вы, которые уверовали! Подчиняйтесь Аллаху, Его Посланнику и обладателям власти среди вас» (сура «ан-Ниса», аят 59). Поэтому первый и главный долг любого мусульманина – повиноваться своему имаму, который обладает полнотой истины и является живым воплощением Бога или, по крайней мере, прямым проводником Его воли.
Что бы ни происходило в мире, во главе мусульманской уммы всегда стоит имам, прямо назначаемый предыдущим имамом и наследующий от него божественную благодать. «Если бы земля находилась без имама хотя бы один день, то она бы погибла», – сказано в шиитском хадисе. Шииты считали, что имама так же невозможно выбирать, как нельзя выбирать пророка. Каждый имам так же безгрешен и непогрешим, как пророк Мухаммед. А поскольку он непогрешим, то и непогрешимо указывает на своего преемника.
Для шиита очень важно знать, кто может или не может быть имамом и кто является им в настоящее время. Человек, не знающий, кто его имам, или не повинующийся ему, – неверный. В этом вопросе у шиитов возникало много разногласий.
Все были согласны в том, что имамами могут быть только потомки Пророка и что первым имамом был его зять Али. Пророк, явившийся для того, чтобы успокоить все разногласия и раздоры на земле, не мог не указать на своего предшественника, и он сделал это, указав на Али и косвенным, и явным образом.
Свидетельств этому, на взгляд шиитов, было множество. Когда Пророк, еще не признанный в Мекке, спросил, кто готов присягнуть ему не только имуществом, но и всей душой, только Али дал такую присягу. В другой раз Мухаммед накрыл своей накидкой себя, Фатиму, Али, их сыновей Хасана и Хусейна и назвал их «людьми дома Пророка»: это был явный знак, что во всех пятерых есть божественный свет. В своей последней проповеди Пророк сказал: «Кому я покровитель, тому и Али покровитель», – и т. д. Эти и многие другие доказательства не оставляли у шиитов никаких сомнений в имамате Али.
Но дальше начинались сложности. У Али было три сына: Хасан, Хусейн и Мухаммед, – так к кому из них перешел имамат? А от них – к кому из их сыновей? Ответы могли быть разными, поэтому течения шиитов все время умножались и ветвились по мере того, как увеличивалось число возможных претендентов. Дело осложнялось тем, что некоторые шииты вообще не принимали нового имама, а сохраняли верность кому-нибудь из старых, – например, Мухаммеду аль-Ханафии, – считая, что он не умер, а только «сокрыт» до времени, или умер, но в определенный день воскреснет.
Одной из самых влиятельных ветвей шиизма были заидиты. Зайд ибн Али, основатель этой секты, считал, что имамом может стать любой из потомков Фатимы. Даже если два таких претендента одновременно объявляют свои права на имамат, повиноваться надо им обоим.
Последователи Зайда ибн Али активно боролись за власть и даже смогли создать первое шиитское государство на берегу Каспийского моря, которое было уничтожено тридцать лет спустя. Больше повезло другому эмирату шиитов, основанному примерно в то же время в районе Йемена: он пережил многие исламские династии и существовал до XX века.
Но самым главным течением шиизма, его «плотью и костью» были иснаашариты, или «двунадесятники».
Иснаашариты считали, что имамов всего двенадцать (отсюда их название), и все они, начиная с Али, были предсказаны пророком Мухаммедом. Для этого в писании тоже находилось много убедительных свидетельств. В одном из хадисов Посланник Аллаха прямо называл их имена: «О, Джабир, они мои заместители и имамы мусульман после меня. Первым из них является Али ибн Аби Талиб, вторым Хасан, после него Хусайн, Али ибн Хусайн, Мухаммед ибн Али, названный в Торе «Бакиром». После него будет Джафар ибн Мухаммед, Муса ибн Джафар, Али ибн Муса, Мухаммед ибн Али, Али ибн Мухаммед, Хасан ибн Али, затем тот, чье имя и кунья подобны моему имени и кунье».
Иснаашариты пропускали весь Коран и сунну сквозь фильтр своих представлений об имамах и их роли в исламе. Они не признавали ни роли сподвижников Пророка, ни хадисов, дошедших через этих сподвижников: значение имели только сведения, связанные с тем или иным имамом. Али в их глазах был единственным хранителем подлинного свода хадисов, который передал ему сам Пророк и который он, в свою очередь, передал следующим имамам. Вот почему только у них было полное и правильное понимание Корана.
В каноничном списке 12 имамов цепочка духовных лидеров тянется от отца к сыну (за исключением Хусейна – брата Хасана), никогда не прерываясь. Иснаашаритов не смущало, что имами становились даже дети семи-десяти лет. Считалось, что благодать имамата несравненно выше человека и наделяет его божественной мудростью и непогрешимостью независимо от возраста и личных качеств.
Список имамов кончается Мухаммедом ибн Хасаном, который в пятилетнем возрасте «умер», а на самом деле ушел в «малое сокрытие», управляя уммой через своих представителей. Через девяносто лет исчезли и эти представители, и с тех пор – то есть уже больше тысячи лет, – двенадцатый имам находится в «великом сокрытии». Его местонахождение и имя никому не ведомо, но он продолжает тайно руководить мусульманским миром и всей Вселенной, а в нужное время явится миру в качестве аль-Махди – спасителя и мессии.
Читайте в Приложении. Двенадцать имамов
Идею о пришествии исламского спасителя первым выдвинул Мухтар ибн Аби Убайда, поднявший шиитское восстание в Куфе и погибший в продолжительной борьбе с суннитами. Считается, что именно он превратил шиизм из политической партии, требовавшей передачи власти потомкам Али, в особую идеологию и веру. Мухтар провозгласил явление Махди, мессии, грядущего в конце времен, – невиданного прежде существа, сверхчеловека, способного управлять всем миром. По его учению, появлению Махди должно предшествовать второе пришествие Иисуса, который объяснит, что спаситель на самом деле не он, а следующий за ним Махди. У Махди будут перстень Соломона и посох Моисея, а Иисус и Илия станут ему служить. После своего пришествия он уничтожит самого Иблиса, а вместе с ним – и грех как таковой.
Учение о Махди подхватили многие секты: мухтариты, кайсаниты, хашимиты, байаниты и др. Все эти течения были похожи друг на друга, различаясь только личностями, на которые они проецировали свои мессианские ожидания. Например, глава байанитов, Байан ат-Тамим, утверждал, что именно к нему перешла «божественная частица» от Али, тогда как ризамиты приписывали ту же божественную искру герою аббасидской революции Абу Муслиму. Вера в пришествие Махди оказалась такой популярной, что в конце концов ее усвоили и сунниты, хотя о нем ни слова не говорится в Коране, а хадисы в этом вопросе противоречивы. Но если для суннитов она была всего лишь одним из догматов, не имеющем апокалиптического значения, то для шиитов стала основополагающим столпом их веры.
В некоторых персидских городах вера в Махди разгоралась настолько ярко, что его появления ожидали буквально с минуты на минуту. Городские старшины каждое утро выезжали из ворот на дорогу и выводили красивую белую лошадь под дорогим седлом – на тот случай, если именно сегодня явится Махди.
А есть ли разница? За исключением вопроса об имамах, идеология шиитов мало чем отличается от суннитской. Шииты первыми стали говорить, что с молитвой можно обращаться не только к Аллаху, но и к Пророку и имамам, однако со временем это мнение стали разделять и многие сунниты.
И сунниты, и шииты признают барзах – промежуточное состояние между смертью и Судным днем. Собственно говоря, барзах – это могила: в могиле грешник может получать наказание и этим снимать часть своих грехов.
Остальные различия сводятся к ритуалам и обычаям, которые шииты, кроме общепринятых, дополнили множеством собственных: празднованием дня рождения Али, траурными шествиями в честь Хусейна, паломничеством в Кербелу и на могилы других мучеников и т. д.
В отличие от суннитов, у шиитов до сих пор существует временный брак – мута, который можно заключать на определенный срок, от одного дня до 99 лет. На этом основании сунниты часто обвиняют шиитов в том, что они одобряют проституцию.
В наши дни, несмотря на многовековые раздоры, немало мусульман считает, что суннитам и шиитам нечего делить и что они все должны объединиться ради общей цели: торжества ислама. Но политическая практика пока очень далека от таких взглядов.
В правление шестого шиитского имама Джафара ас-Садика среди шиитов произошел очередной раскол. Преемником Джафара должен был стать его старший сын Исмаил, но отец отменил свое решение (поскольку Исмаил был пьяницей) и назначил имамом младшего сына – Мусу аль-Казима.
Многие шииты сочли это неправильным: раз благодать была дана, она не может быть отнята! – и остались верными Исмаилу. Пьянство их не смущало: они считали, что святость имама выше любых грехов, в том числе и пристрастия к вину. Святость дана с неба, а грехи – это земное.
Исмаил умер раньше Джафара, и тот позаботился выставить его тело в мечети, чтобы пресечь возможные выдумки и слухи. Но исмаилиты все равно не поверили в его смерть: они утверждали, что многие свидетели видели Исмаила живым и позже.
По своим взглядам исмаилиты относились к экстремистскому крылу мусульман-шиитов – так называемым гулатам (от «гала» – переходить границы). Гулаты считали халифа Али не просто человеком, а воплощением бога, перевоплощавшимся затем в новых имамах. В их вероучении смешивались черты ислама, христианства, зороастризма, индуизма и буддизма. Гулаты и исмаилиты верили, что пророк Мухаммед бессмертен: он не умирает, а последовательно воплощается в разных людях через «божественную искру».
Большинство обычных шиитов было настроены мирно. Они считали, что следует дожидаться прихода некоего скрытого, тайного имама, который устроит все на земле наилучшим образом, а до тех пор стараться как можно больше преуспеть в обществе: в этом и заключалась их подготовка к пришествию махди. Но суровых исмаилитов такой подход не устраивал. Они возмущались пассивным миролюбием шиитов и призывали к немедленной борьбе с суннитами и безбожной властью.
Пытаясь обосновать свои взгляды, исмаилиты создали изощренное религиозно-философское учение в духе восточных гностиков. Согласно этой системе, все в мире существует в двух планах: явном, поверхностном, и тайном, глубинном. То же самое относится и к Корану. Есть его внешняя, открытая для всех сторона – захир, а есть некая скрытая суть, доступная только знающим и посвященным в тайны – батин.
Коран при желании можно изучать только на внешнем уровне, как делают простые мусульмане: толковать аяты, читать хадисы, составлять законы шариата и следовать им в личной жизни. Все это вполне разумно, и многие исмаилиты занимались этим наравне с другими, создавая собственные юридические школы. Но только одни исмаилиты, как избранные, могут увидеть за верхним уровнем бытия второе дно – его тайную основу, истинную сущность (хакика). Захир – всего лишь форма, батин – ее объяснение и смысл.
Что же это за подлинная реальность и откуда она берется? Исмаилиты, смешавшие едва ли не все известные на тот момент учения и доктрины, понимали мир в духе гностиков и неоплатоников: как постепенное разворачивание некой непостижимой абсолютной идеи (Аллах), которая последовательно порождает свои все менее совершенные производные: мировой разум, мировую душу, ангелов, планеты, звезды, живых существ и, наконец, человека.
В последнем круг воплощений должен замкнуться, поскольку человек постигнет первоначальную истину и восстановит утраченную гармонию, вернувшись к своему первоисточнику – Аллаху.
В человеческой истории эту миссию призваны осуществить пророки и имамы, объединенные священным числом «семь». Пророков, обладавших знанием о сокровенной истине, по учению исмаилитов было всего шесть: Адам, Ной, Авраам, Моисей, Иисус и Мухаммед. Исмаилиты называли их натиками, «говорящими». Они постигали подлинную суть вещей, хакику, поскольку были призваны к этому мировым разумом: истина шла к ним напрямую в виде откровения.
Но поскольку все в мире двойственно (как двойственно и само его происхождение), у каждого натика был свой двойник – самит, «молчащий». Натики происходили от мирового разума, а самиты – от мировой души. Задача самита была объяснить откровения натиков, раскрыть их смысл. Так, Аарон истолковывал Моисея, апостол Петр – Иисуса, а имам Али – Мухаммеда.
По учению исмаилитов, после эры пророков наступила эпоха имамов. Они хранят и истолковывают истину, открытую натиками и разъясненную самитами. Имамов тоже шесть. Последний, седьмой имам будет в то же время и седьмым пророком, он объединит в себе и натика, и самита, и пророка, а имя ему – Мухаммед. Это и будет махди, мессия, спаситель мира.
В поисках тайных знаний исмаилиты, подобно пифагорейцам или каббалистам, старались толковать каждую букву Корана, чтобы обнаружить в нем скрытый смысл. В такой подаче его содержание превращалось в увлекательное зашифрованное повествование, адресованное посвященным. По сути дела, это был гностицизм в мусульманском обличье, имевший тот же дух и ту же головокружительную широту, которая была неотразимо притягательной для его приверженцев.
Исмаилитам нравилась сложная загадочность и эзотеричность их учения, недоступного простым смертным. Они чувствовали себя тайными носителями истины, стоявшими несравненно выше остальных людей и в то же время призванными спасти все человечество и восстановить основы мироздания.
Как и все эзотерики, исмаилиты создали внутреннюю иерархию, где неофит постепенно поднимался по ступеням посвящений, получая все более глубокие и сакральные знания, в том числе самое главное – имя и местонахождение скрытого имама.
Именно таинственный имам, таящийся где-то до времени, но готовый в любой момент выйти из подполья и перевернуть весь мир, придавал жизни исмаилитов ту предапокалиптическую остроту, которая делала их учение таким живым и притягательным. Здесь отвлеченные идеи гностицизма превращались в самую что ни на есть земную и животрепещущую практику, часто сдобренную авантюрным привкусом политического заговора.
Активность исмаилитов и привлекательность их мистической доктрины создали три мощных течения, оказавших большое влияние на мусульманский мир: движение карматов, революцию Фатимидов и братство ассасинов.
Вскоре после смерти сына Исмаила, Мухаммеда, часть исмаилитов уверовала, что он не умер, а просто «укрылся» до времени. Приверженцы этой секты утверждали, что Мухаммед – последний, седьмой имам (поэтому их называли также «семиричниками»), с приходом которого наступит всеобщая радость и процветание. Надо только дождаться его появления, и никаких притеснений и горестей больше не будет, а история закончится. Поэтому мусульманам больше не нужно соблюдать никакие правила и ритуалы, молиться, посещать мечеть и т. д.: наступает вечный праздник справедливости и счастья.
«Семиричная» ветвь исмаилитов во главе с Абдаллахом ибн Маймуном создала штаб-квартиру в Саламии, откуда рассылала своих проповедников – даи (от арабского дава – «призыв»), во все концы страны. Они усердно сеяли семена новой веры, и те давали щедрые всходы. Одним из самых верных приверженцев исмаилитства стал басрийский крестьянин Хамдан ибн Ашас по прозвищу Кармат (Уродец), в честь которого секта получила свое название.
По своим воззрениям это был исламский «коммунист», проповедовавший всеобщее равенство и братство, общность собственности и жен, необязательность молитвы, милостыни и поста. Проповедуя чистоту карматской веры, он разрешал грабить и убивать всех, кто придерживался иных взглядов.
Наиболее успешной проповедь карматов была в Бахрейне. Здесь, в восточной Аравии, на берегу Персидского залива, посланец Хамдама по имени аль-Джаннаби создал новое государство со столицей в Хаджаре. Карматская доктрина стала в нем официальной религией, а набеги и грабежи соседей – основной статьей дохода. Население сел и городов в панике разбегалось перед карматами: они не знали жалости и беспощадно грабили, насиловали и убивали жителей.
Постепенно аль-Джаннаби и его братья распространили свое влияние на южный Ирак, захватили Басру и угрожали Дамаску, а позже едва не взяли сам Багдад: только военные таланты тогдашнего эмира Муниса спасли столицу от разгрома. Зато карматам удалось занять Мекку и вывезти оттуда Черный камень, который только через двадцать лет вернулся на место благодаря заступничеству Фатимидов.
Карматы создали тайные ячейки по всему халифату: вызванные ими волнения вспыхивали то в Африке, то в Хорасане, то в Афганистане. Только позже нашествие сельджуков положило им конец.
В халифате, унаследовавшем персидские и византийские ереси, пользовались популярностью книги Мани и близкие к ним труды христианских гностиков – Маркиона, Бардесана, Карпократа. Еще до появления ислама, в VI веке, жрец-огнепоклонник по имени Маздак смешал все это вместе, создав причудливый гибрид зороастризма с манихейством и гностицизмом.
Век спустя в исламе у него нашлись последователи – хуррамиты (от персидского «хур» – солнце, огонь), которые добавили к маздакийскому учению крайнюю форму шиизма. Хуррамиты считали, что Бог последовательно и непрерывно воплощается в людях и всегда существует в каком-то человеке. Раньше это были Адам, Моисей, пророки, Иисус, Мухаммед, а теперь – духовные вожди хуррамитов.
С хуррамитами было связано восстание Хашима ибн Хакима по прозвищу аль-Муканна – «Прикрывающий лицо». Свое прозвище он получил за то, что носил на лице покрывало, якобы для того, чтобы скрыть его непереносимое сияние (враги утверждали, что Хашим был просто уродлив).
Аль-Муканна утверждал, что после Мухаммеда божественный дух воплотился в Абу Муслиме, а после его смерти – в нем самом. Он говорил понятные и простые вещи, которые нравились народу: что в мире всегда идет добра со злом, что зло – это современные власти и арабы, а добро – некое счастливое утраченное прошлое, которое он призван восстановить. После его победы все станут равными и счастливыми, у всех будет вдоволь земли, никто никого не будет притеснять.
Особенное впечатление на мятежников производило загадочное «второе солнце», которое аль-Муканна соорудил из преломляющих свет зеркал и время от времени демонстрировал своим приверженцам.
На волне восстания аль-Муканне удалось захватить Бухару, но он не смог сопротивляться регулярной армии халифа. Засев в горах в неприступной крепости, хуррамиты долго выдерживали осаду, пока халиф аль-Махди лично не возглавил войско и не разгромил мятежников. Аль-Муканна и несколько его ближайших сторонников покончили с собой. По преданию, перед смертью он устроил пир и отравил на нем сто своих жен, а потом бросился в чан с кислотой, чтобы враги не нашли его тела и решили, что он вознесся на небеса.
Небесные воинства. Чем радикальней и фанатичней были секты, тем ожесточенней и даже безрассудней протекали их восстания. Некоторые мятежники настолько слепо верили в самозванных имамов, что выходили на битву с одними палками, не сомневаясь, что в их руках они превратятся в мечи.
Некий Махмуд, подняв мятеж в Средней Азии, заявил, что общается с небесными духами и его войско наполовину состоит из невидимых джиннов. Это придало повстанцам такую смелость, что они наголову разбили отряды регулярной армии и захватили Бухару.
Воцарившись в городе, мятежники тут же принялись грабить местных богачей, а «предводитель небесных воинств» Махмуд устроился во дворце эмира и стал предаваться утехам с молодыми женщинами, «прекрасными как пери».
Такое поведение ничуть не смутило его сторонников: они продолжали считать его праведником и святым и даже воду, в которой он мылся, хранили и раздавали как лекарство.
Еще более мощным было восстание хуррамитов во главе с Бабеком. Бабек – или Папак, – как называли его персы, создал свой вариант зороастризма с примесью гностицизма и манихейства, объединив все это с шиитской идеей о воплощении божества в великом и святом имаме, который на протяжении истории переселяется из одного тела в другое. Разумеется, этим имамом он считал самого себя. Религиозное учение Бабек дополнил политикой, неожиданно объявив себя христианином и на этой почве заключив союз с соседними армянами и византийцами. Для его целей годились все, кто был не арабом.
В самом деле, учение Бабека нашло поддержку у всех, кому не нравились арабы: персов, тюрков, дайламитов, зороастрийцев, манихеев, мавлей, богачей, простых крестьян и даже женщин, которые в бабекской общине чувствовали себя свободней и имели больше прав. Арабы были реальностью, которая никого не устраивала, а в Бабеке видели будущее, которое устроит всех.
Восстание продолжалось целых 20 лет, перекинувшись с Азербайджана на соседние области Хорасан, Табаристан, Джурджан и Хамадан. Только в 837 году полководец халифа тюрок Афшин осадил Базз, главную крепость Бабека на реке Аракс. Бабек сбежал по подземному ходу, но был схвачен на пути в Византию. Его привезли к аль-Мутасиму верхом на слоне, в красной бархатной куртке, расшитой золотом и самоцветами, и в дорогом бурнусе с бахромой: это подчеркивало ценность пленника. Халиф приказал на треть отрубить ему руки и ноги, и Бабек долго катался по плахе в собственной крови, колотя себя по лицу обрубками рук. После этого ему воткнули между ребер меч так, чтобы тот не задел сердца и он мог мучиться подольше, потом вырезали язык и, наконец, распяли.
Ереси не обходили стороной и столицу халифата – Багдад. В X веке религиозный проповедник Ибн Абу-ль-Азакир объявил себя богом и богом богов, мессией, первоначальной истиной и творцом мира, который может принимать любую форму и воплощаться в любое свое творение. Он утверждал, что управляет миром, как хочет, может менять его по своему желанию и, вообще, властвует над всеми и свободен во всех своих действиях. Обращающемуся к нему с мольбой он может дать все, что пожелает.
У Ибн Абу-ль-Азакира была своя богословско-философская система, причудливо сочетавшая ислам и гностицизм. Он учил, что каждая вещь и каждый человек в мире имеют свою противоположную пару, которая представляет собой как бы их отрицание и злую сторону. Все известные личности в истории имели своего сатану, иблиса: например, иблисом Давида был Голиаф, иблисом Авраама – Нимврод и так далее. Рай он определял как принятие истины, а ад – как отказ от нее; любой, кто познает истину, становится ангелом.
Сам проповедник называл себя верховным богом, его ученики считались богами более низкого ранга и т. д. Брак азакирии не признавали, считая, что можно вступать в сношения с женами родственников и друзей и брать на время чужих жен. Ибн Абу-ль-Азакир занимался также алхимией, написал «книгу о шестом чувстве» и трактаты об опьяняющих напитках и философском камне.
Ересь Ибн Абу-ль-Азакира, несмотря на ее экстравагантность, была широко распространена в Багдаде, в том числе среди знатных людей. Его ученики были настолько преданы своему учителю, что на суде отказались прилюдно нанести ему пощечину и плюнуть в лицо; наоборот, один ученик обнял его со слезами и назвал «своим богом». По решению шариатского суда проповедника казнили: распяли, убили, голову выставили на шесте, а тело сожгли.
Еретика Ибн Абу-ль-Азакира иногда путали с Мансуром аль-Халладжем, который учил о божественности человека и человечности бога. На самом деле аль-Халладж был одной из «первых ласточек» нового и совершенно особого течения в исламе, которому в будущем предстояло достичь невероятного расцвета и едва не впитать в себя весь ислам. Это учение называлось «суфизм».
Суфизм, сыгравший такую важную роль в истории Востока, в эпоху Аббасидов время давал только первые ростки. Истоки его туманны и неясны: оно появилось незаметно, неизвестно где и как, скромно зародившись в недрах официальной догмы и долго прозябая на обочине магистральной веры. Первое время мусульмане ничего о нем не знали, потом не принимали всерьез, потом начали преследовать – и, наконец, стали его ярыми приверженцами.
Сами суфии представляли себе историю ислама так: сначала были Пророк и его сподвижники сахабы, потом их последователи табиины, за ними следующее поколение – таби ут-табиины, а за ними – суфии. Суфии – это те, кто полностью посвятил себя вере, отказавшись от благ земной жизни. К их числу относили и четырех праведных халифов, каждый из которых, по мнению суфиев, блистал какими-то суфийскими качествами: Абу Бакр был образцом созерцательной жизни и отрешенности от мира, Омар отличался стремлением к чистоте, подлинной нищетой и отвержением от людей, Осман воплощал смирение перед лицом гибели, а Али – стойкость к невзгодам и любовь к Аллаху. Задним числом получалось, что каждый настоящий мусульманин – суфий.
Суфийское течение постепенно растекалось вширь и создавало цепочки учителей-учеников, которые разветвлялись и основывали новые школы. Уже в начале VIII века Хасан из Басры призывал мусульман к покаянию и самоотречению. «Кто читает Коран и верит в него, – говорил он, – тот всегда будет полон страха в этом мире и часто будет плакать». Хасан создал общину «захидов», аскетов, которая распространилась в Дамаске и Иерусалиме. В том же Иерусалиме появилась первая женщина-аскет Рабийа аль-Адавия, писавшая любовные стихи к Богу. Родившись в бедной семье, она была продана в рабство, но хозяин освободил ее за святость, заметив как-то ночью, что она читает молитвы, а перед ней в воздухе сам собой висит светильник. Но и на свободе Рабийа жила в нищете и спала на рваной циновке, положив под голову камень. Она не ела даже финики, которые в изобилии росли вокруг, считая, что это не позволительно для рабы Божьей.
В начале IX века появилось что-то вроде суфийского «монастыря» в Хорасане, основанного Абу-Сайд ибн Абиль-Хейром и подражавшего в своем уставе буддистам. В суфии к этому времени начали записывать всех подряд: правоверных мусульман, шиитов-еретиков, аскетов, мистиков, алхимиков. На мусульманской почве, до сих пор гладко укатанной катком суннизма, стали пробиваться семена более древних учений, пропитанных эзотерикой и крайним аскетизмом. Они ждали только подходящего повода, чтобы проснуться и выбраться на свет, и суфизм дал им этот повод. Новое течение забродило на сомнительных и мутных идеях и субстратах, расползаясь во все стороны и еще не зная, какую форму оно приобретет.
В это переходное время в Египте появились первые настоящие суфийские общины. Здесь блистал Зун-н-Нун – теософ, чудовторец и алхимик, человек, убежденный в истине суфизма, но при этом признанный «безупречным» на суннитском суде халифа аль-Мутаваккиля. В 815 году в Александрии возникла целая партия суфийа во главе с Абд ар-Рахманом Суфи. Учение суфиев быстро развивалось, обрастая новыми понятиями и именами, которые позже заняли в нем основополагающее место. Багдадец аль-Харраз, ученик Зун-н-Нуна, начал проповедовать фана – полное растворение личности в Боге; живший чуть позже аль-Мухасиби ввел суфийское учение о «стоянках» и «состояниях»; ас-Сари первым заговорил о мистической любви, а Баязид аль-Бистами – об «опьянении», позволяющем постигнуть Бога.
В Багдаде самым известным суфием был Джунайд, сын стекольщика и торговец шелком. Он неплохо зарабатывал торговлей, но вел сдержанный и скромный образ жизни и мало ел, хотя при этом был толст.
К суфизму его привел пусть аскета. «Суфийский путь открылся мне не через бесполезные разговоры или диспуты, – говорил он, – а через голод и бессонницу, через отказ от мира и отказ от того, что мне нравилось и что удовлетворяло мое воображение». Всячески сторонясь мира (он отказался стать судьей и порвал отношения с друзьями, которые приняли должность кади), Джунайд считал себя недостойным носить хирку – традиционный рваный плащ суфия. Каждый человек, утверждал он, греховен уже изначально, просто потому, что он есть. Как-то он спросил у Аллаха, за что ему было послано какое-то трудное испытание, и тот ответил: «Нет большего греха, чем твое существование».
В суфизме Джунайд воплощал благоразумие, равновесие и трезвость. Он был против «опьянений», экзальтированных выходок и опрометчивых высказываний, которые часто практиковали другие суфии. Опираясь на широкое толкование Корана, он пытался примирить учение суфиев с исламом. Отчасти ему это удалось: ученики Джунайда Хасан Тонухи и Мухаммед Садафи открыто проповедовали суфизм в мечетях. Но параллельно с этим и в той же среде развивался совсем другой полюс суфизма: экстатический, бескомпромиссный, враждебный миру, полный вдохновенной мистики и безумных озарений. Его воплощали два других ученика Джунайда – Абу Бакр Шибли и Мансур аль-Халладж.
Отношения Шибли и Джунайда напоминали отношения монаха-послушника и старца. Когда Шибли поступил к Джунайду в обучение, тот обязал его целый год ходить на базар и продавать серу. Потом неофит еще год должен был просить милостыню, причем все, что он собирал, Джунайд отдавал другим ученикам, а Шибли приходилось голодать. Через год учитель допустил его прислуживать своим гостям, странствующим суфиям. Шибли беспрекословно выполнял все их указания и говорил, что чувствует себя худшим из людей.
Легко в учении. Позже сам Шибли заставлял своих учеников проходить духовные практики: прожить несколько дней в пустыне без пищи и воды, совершить хадж в Мекку, ничего не взяв с собой. Ему говорили, что ученик в дороге может умереть, но Шибли отвечал: лучше погибнуть на трудном подъеме вверх, чем на легком спуске вниз.
Шибли считали сумасшедшим. В состоянии религиозного экстаза он мог прыгнуть в реку или огонь. В такое время на него надевали цепи и сажали в сумасшедший дом. Когда его называли безумцем, он отвечал: не я, а вы безумны; вы поймете это в Судный день. Он сыпал себе в глаза соль, чтобы не спать, и царапал до крови свое тело, говоря, что истина причиняет ему такую боль, что он не может ее выносить и вынужден наносить себе раны. Когда его одолевали плотские мысли, он хлестал себя сухим хворостом, который всегда держал в своей келье, или бился всем телом о стену. Он говорил, что хочет укрыться в горах, где его никогда бы не нашли.
Шибли проповедовал, что не нужно беспокоиться не только об этом мире, но и о следующем. Он говорил, что хочет сжечь Каабу и сам Рай, чтобы люди любили Бога ради Него самого, а не ради обещанного блаженства. Он завидовал даже дьяволу, потому что тот получил свой «халат осуждения» из рук самого Бога.
Что касается аль-Халладжа, тот еще в юности отверг своих учителей и отправился в Багдад к Джунайду. Проучившись у него двадцать лет, он бросил все, порвал с суфиями и уехал из Багдада. Аль-Халладжа одолевала жажда мученичества и смерти. Он призывал убить его, чтобы пострадать за грехи людей. «О мусульмане, помогите же мне! Спасите меня от Бога! О люди, Бог дозволил вам законно пролить мою кровь – убейте же меня. Так и вы будете вознаграждены, и я обрету упокоение». В другой раз он вознес молитву: «Прости каждому – и накажи меня за их грехи».
В поисках абсолюта аль-Халладж достигал озарений, в которой сливался с истиной и сам становился Богом. «Бабочка летит в огонь и сама становится огнем», – говорил он, а однажды, впав в экстаз, воскликнул: «Я – Аллах!». За это его обвинили в богохульстве. Джунайду, избегавшему всяких официальных должностей, по приказу халифа все-таки пришлось выступить в роли судьи и подписать своему ученику смертный приговор. В судебном вердикте он написал: «Внешне мы признаем его виновным», – и попросил мусульман не мешать аль-Халладжу умереть, «ибо время истины еще не пришло». В 921 году аль-Халладж был казнен: ему дали пятьсот плетей и по очереди отрубили руки, ноги, язык и голову, после чего пропитали маслом и сожгли. Его учение произвело огромное впечатление на мусульман. Даже сто с лишним лет спустя его последователи еще ждали его воскресения и собирались на берегу Тигра у позорного столба, где висело его тело, надеясь, что он вернется.
Само слово «суфизм» появилось только в X веке. До этого арабы называли это течение ат-тассавуф – «духовное делание», то есть внутренний путь веры в отличие от внешнего. Откуда появился этот термин и какого он происхождения, точно не известно. Некоторые связывали суфизм с греческой «софией», мудростью, другие считали, что суфии назвали себя в честь ас-суффа – самых бедных сподвижников Пророка, живших под навесом его мечети и получавших милостыню от уммы. Возможно, название суфизма произошло от арабского «сафа», чистота: суфии утверждали, что человеческая природа мутна, и только любящие Бога чисты, потому что они полностью исчезают перед Богом, делаясь прозрачными для проникающей в них божественной сущности.
Суфии говорили, что суфизм слишком возвышен, чтобы опускаться до толкования его названия. Возможно, поэтому ему давалось так много расплывчатых определений: это и соблюдение приличий, и добрый нрав, и благожелательность к людям. В суфизме видели очищение души от страстей и пороков, возвышение для обретения духовного совершенства и слияния с Творцом. В одном из хадисов сказано, что к Пророку явился ангел Джабраил и спросил, в чем суть ислама. Тот ответил – в исхане, чувстве, что ты видишь Аллаха, а если не видишь, то знаешь, что Он видит тебя. Суфии утверждали, что они и есть этот самый исхан.
По одной из самых распространенных версий, суфизм произошел от слова суфф – шерсть. Ношению грубой шерстяной одежды у суфиев действительно придавалось большое значение. Подобно христианским монахам, они старались не использовать одежду, которая хоть чего-то стоила. Некоторые всю жизнь носили одну только джуббу, кое-как скрепляя ее заплатами, другие подбирали ветхое тряпье, брошенное на дороге. Многие вообще не думали об одежде и носили все, что придется. Питались тоже чем попало: тухлыми овощами, скисшей тыквой, гнилой морковью.
Все это мало соответствовало традициям ислама – Коран не предполагал никакого аскетизма, – но удовлетворяло потребность в подвижничестве и самоотречении, которую испытывали многие верующие. Один арабский князь, побывав в христианской церкви, сокрушался, что христиане лучше молятся Богу, чем мусульмане. Тогда, чтобы опровергнуть это мнение, ему указали на суфиев.
В суфизме было все то же самое, что в монашестве христиан: покаяние, отрешенность от мира, ежедневный пост, бедность, терпение поношений и насмешек, любовь к ближним, смирение и кротость, даже юродство. По образу жизни многих ранних суфиев легко спутать с христианскими анахоретами. Отшельник Увайс из Карана говорил: «Спасение в уединении», – и жил в пустыне, где постоянно молился и не притрагивался к пище. Ас-Сари никогда не ел мяса, делил свою трапезу с птицами и спал только сидя. Аль-Халладж целый год простоял у Каабы босиком и с непокрытой головой, так что в плаще, который он не снимал двадцать лет, поселился скорпион. Другие шейхи не ели, не пили и не спали месяцами и годами, оставались девственниками, селились в пещерах и т. д.
Целибат. Большинство ранних суфиев были женаты, но уже в XI веке аль-Худжвири писал: «Лучшие и благороднейшие суфии – те, кто не женат, ибо сердца их не запятнаны, а помыслы не направлены на порок и похоть». Некий шейх был женат 65 лет, но все эти годы сохранял девственность. Ибн Хафиф женился на всех девушках, которые хотели выйти за него замуж, и тут же разводился, не притронувшись к ним. Многие суфии давали обет безбрачия и не допускали в свою общину женщин.
Едва встретившись с суфизмом, традиционный ислам сразу принял его в штыки. Отклонения суфиев от догмы были очевидны и даже вопиющи. Эзотеризм, мистические откровения, тайное знание, крайний аскетизм, экстатические состояния – все это напоминало скорее не ислам, а восточные секты и христианские ереси вроде гностицизма. Тот же аль-Халладж ставил Христа выше Мухаммеда, считал его состоявшим из «духа Божия» и учил о слиянии человека с Богом. Обращаясь к Аллаху, он писал: «Твой дух смешивается с моим духом, как вино с прозрачной водой». Его мало интересовали пророк Мухаммед, законы шариата и все исламские ценности. «Иудаизм, христианство и ислам, как и другие религии, – говорил он, – это всего лишь названия. Цель, к которой посредством них стремятся люди, никогда не меняется».
Ярым гностиком был суфий аш-Шалмагани, утверждавший, что в нем присутствует дух Божий. Иисуса он считал соединившим в себе божественную и человеческую природу, а Мухаммеда – обманщиком, которому Али – истинное воплощение божества – дал 350 лет власти, и этот срок уже на исходе. Его приверженцы отрицали шариат и проповедовали (по словам его противников) общность жен и совокупление с мальчиками, дабы старший «наполнял светом» младшего.
«Часть суфиев, – писал историк Ибн Хазм, – говорила: кто достиг наивысшей степени святости, для того отпадают все заповеди веры, как молитва пост, милостыня и пр., а все запрещенное, как блуд, питье вина и т. п. – разрешено. И по этой причине они даже позволяют себе посягать на чужих жен. Они утверждают: мы видим Аллаха и говорим с Ним, и все, что он вкладывает в наши души, – истина».
Неудивительно, что ранних суфиев преследовали как злейших еретиков. Их пытали, сажали в тюрьмы, предавали мучительной смерти. Крупнейшие представители раннего суфизма: аль-Халладж, Айн аль-Кузат, ас-Сухраварди – были четвертованы или распяты, аш-Шалмагани сожжен на костре. Поэтому многие суфии старались скрывать свое учение или излагать его аллегорически. Джунайд часто говорил иносказательно и обильно насыщал свои труды цитатами из Корана и хадисов. Несмотря на это, его тоже обвинили в ереси, и ему с трудом удалось оправдаться.
Но суфизм вопреки всем гонениям только разрастался и набирал силу. Что бы ни говорили халифы и улемы, для многих мусульман он был образцом предельно искренней веры, выражавшейся не только внешним благочестием, но и всей жизнью человека. Мусульман поражали слова и поступки суфиев, они видели в них святых людей, подвижников, героев веры, приближенных к Богу. В конце концов, почитание и восхищение суфиями выросло до такой степени, что захватило даже иноверцев. Когда в Ширазе в 981 году умер глава суфиев, за его гробом шли не только мусульмане, но христиане с иудеями.
Накануне расцвета. В X веке в суфизме появились песни и чтение стихов, в XI веке начали использовать танцы. Возникли первые тарикаты, завии, силсилы и муршиды. Суфизм все больше приобретал тот вид, в котором мы знаем его сегодня и в котором он достиг своего наивысшего могущества, превратившись в один из столпов ислама.