Алжир закономерно вызывает интерес российской публики. Ведь Советский Союз оказывал помощь ФНО задолго до обретения этой страной независимости и во многом выковал ее профессиональные офицерские кадры. Излишне говорить о десятках, если не сотнях советских экспертов, работавших в разных отраслях промышленности АНДР. На современном этапе наша страна восстанавливает связи с Алжиром как по военной, так и по торгово-экономической линиям[377]. И вот пример такого сотрудничества: 2 октября 2018 г. из петербургских «Адмиралтейских верфей» ушла заказанная Алжиром дизель-электрическая подводная лодка проекта 636.1 «Варшавянка»; вторая такая лодка будет по плану спущена на воду в начале 2019 г.[378].

Однако правительство АНДР смотрит с надеждой и за океан[379], не порывая также свои традиционные связи с Францией.

На наш взгляд, не следует питать иллюзий насчет того, что страна с 1999 г. «умиротворилась». Да, открытых конфликтов в Алжире (до февраля 2019 г.) не было. Но глубоко зарытые в почву семена бунта могут в один прекрасный день прорасти. А вот какими станут их цветы, трудно угадать: «благоухающими розами демократии» или «цветами зла»?

В исторической ретроспективе очевидно, что колониальный режим в Алжире держался на штыках армии. Но столь же очевидно, что режим АНДР как держался, так и держится на штыках – другой армии.

Алжир вступил в XXI век, медленно и непросто освобождаясь от социально-экономического упадка, расцвета преступности и коррупции, ожесточения и опустошенности общественных нравов, развала политической системы. Таковы оказались следы многолетнего вооруженного противостояния исламских радикальных движений с властями, поставившего страну в условия гражданской войны. Оно стоило Алжиру не менее 100–150 тыс. жизней[380], из которых 20 тыс. – потери боевиков исламистских формирований.

К 1999 г. 32 % самодеятельного населения страны (около 3 млн чел.) не имели работы, а более трети всех алжирцев находились за чертой бедности[381], при том, что только на модернизацию вооружения армии и спецслужб властям с 1992 по 1998 г. пришлось затратить более 4 млрд долл.[382]. Страна просуществовала несколько лет без избранного президента или парламента, выражающего разнообразие политических взглядов ее населения. К концу переходного периода в Алжире все чаще и отчетливее наблюдалась апатия, снижение политического участия населения в жизни страны и явное неверие в ее политические институты[383]. Как верно подметил один алжирский политолог, «правительства не могут длительно преуспевать, провозглашая одобрение конституций, важность выборов и принципа политического чередования и одновременно действуя с целью свести на нет их результаты»[384]. Действительно, администрация Зеруаля в условиях не прекращавшихся боевых действий, диверсий, террористических акций смогло приостановить разгул насилия и удержать в пределах конституции действия всех ветвей власти. Но не менее важно и другое: устранить экстремистские проявления в жизни страны президенту-генералу так и не удалось – ни военным, ни политическим способами.

Невольно возникают вопросы. Что обусловило столь ожесточенный характер противостояния? Почему цена мирного, политического решения оказалась столь высока для населения? В чем состояли причины частых провалов власти на пути к миру?

Думается, что ответы на эти вопросы стоит искать как в социально-политических, так и историко-культурных реалиях Алжира. Несомненно, реформирование властных структур АНДР, приведшее к событиям 1990-х годов, началось тогда, когда оно было уже политически нерентабельно – в условиях системного кризиса, охватившего в 1988–1991 гг. все стороны жизни общества. Казалось бы, Алжиру было не привыкать к крутым поворотам истории: достаточно вспомнить беспримерно кровопролитную и длительную национально-освободительную войну 1954–1962 гг., переворот 1965 г., приведший к власти Хуари Бумедьена, тройственную аграрно-промышленно-культурную революцию 1972 г. и кампанию арабизации 1980–1982 гг.[385] Но подобное происходило во многих странах Африки, в том числе и Северной Африки. Однако далеко не везде власти и немалая часть населения столь охотно и легко брались за оружие и истребляли своих соотечественников. Впрочем, так же далеко не везде общество, не имевшее длительного опыта гражданской самоорганизации, нашло в себе силы поддержать власть, когда она от систематической бойни начала 1990-х годов обратилась к мирному урегулированию противоборства.

Нередко для объяснения этого феномена исследователи ссылаются на колоссальную историко-политическую роль армии. Она действительно всегда была в независимом Алжире самостоятельным игроком на политической сцене. Военные круги первоначально являли собой единственный хорошо организованный, спаянный дисциплиной и кастовой корпоративностью социальный организм в АНДР. Наконец, в отличие от большинства населения, они были достаточно хорошо и по-европейски образованы. Неудивительно, что армия стала кузницей политических кадров Алжира и все его президенты 60-х – конца 90-х годов были из военных. Да и к Бутефлике оказался применим отработанный во многих странах Африки принцип: «если армия не стоит у власти, то она укажет, кто будет у нее стоять». Поэтому для нескольких поколений алжирцев надежда на армию (и стоящую за ней силу принуждения) давно уже стала частью политической культуры, особенно в условиях острого кризиса. Но стоит иметь в виду и то, что среди высшего военного руководства Алжира никогда не было единства относительно роли ислама в жизни общества[386].

Другим объяснением беспощадности сторон и самоубийственного характера алжирского конфликта принято считать то, что режиму армии противостояла вооруженная исламская оппозиция. Хотя она, разумеется, стала главной причиной кровопролития 1992–1999 гг., само по себе это объяснение малоудовлетворительно. Исламские ценности отнюдь не связаны с непременным применением насилия для достижения целей мусульманской общины. Однако в том и проблема, что их использование Исламским фронтом спасения было глубоко политическим и светски ангажированным. Исламизм, или, по определению Р.Г. Ланды, «исламо-экстремизм»[387], стал в 1980-1990-х годах главным выразителем народных надежд и массового протеста против непопулярного режима ФНО. Однако вряд ли возможно предположить, что большинство населения глубоко осознавало детали программы ИФС или современной социальной философии ислама. Нет, броский и яркий лозунг «построения исламского государства» скрывал конкретные, понятные и далеко не отвлеченно-этические цели участников сопротивления: отбросить от власти дискредитировавший себя режим, демократически переустроить его, вывести Алжир из атмосферы репрессий, снять с себя вериги государственно-бюрократического произвола, избавиться от нищеты и неравноправия.

Неудивительно, что все оппоненты ИФС (ФНО, ВГС, военное руководство) поначалу виделись в общественном и бытовом сознании алжирцев как все та же коррумпированная команда, идейно и организационно связанная с прежней властью. В этом плане не случаен выход на алжирскую политическую сцену «людей из тени» – Будиафа, Зеруаля, Бутефлики. Их неоднозначное прошлое, конфликты с руководством АНДР, их отставки, ссылки, изгнание отдаляли новых героев алжирской политики от опостылевшей алжирцам военно-бюрократической олигархии. Это обстоятельство облегчило их попытки смоделировать «сверху» процесс национального примирения. Наконец, неверно полагать всех сторонников «Исламского государства»[388] кадровым резервом боевиков. Как показал опыт Алжира, вооруженная борьба привлекла не все население, а лишь его наиболее воинственную и иррационально мыслящую часть – безработную малообразованную молодежь.

При всей значимости социально-экономического кризиса конца 1980-х годов его все же нельзя назвать наиболее существенной предпосылкой «второй алжирской войны» 1992–1999 гг. Этот кризис лишь обострил и довел до предельной степени сжатия две ее скрытых пружины: с одной стороны, глубокую взаимосвязь алжирской и французской культур и с другой – исторически сложившуюся традицию вооруженного насилия, закрепившуюся в сознании алжирцев на протяжении столетий.

Разнообразное влияние французской бытовой культуры, языка и политических устоев Франции насчитывает в Алжире уже больше 190 лет (если считать и пост-колониальный период). Вряд ли возможно сопоставить опыт 132-летней вестернизации Алжира с каким-либо сходным феноменом в арабском мире. В колониальную эпоху (1830–1962 гг.) эта страна подверглась глубочайшей цивилизационной перестройке – неравномерно распределенной в пространстве и форсированной, но также и много давшей верхушке населения. «Нигде, – справедливо отметил Р.Г. Ланда, – не возникали столь благоприятные условия для максимально полной вестернизации, вплоть до многолетней жизни во Франции и создания там (да и в Алжире) смешанных семей для миллионов алжирцев – трудящихся, учащихся, торговцев, политических и иных эмигрантов»[389]. Однако интенсивность и многообразие «офранцуживания» порождали острое отрицание всего французского для защиты своего национального лица.

В то же время радикализм и склонность без колебаний прибегать к насилию давно уже стали нормой политического поведения для алжирских элит. Этот историко-культурный стереотип внедрялся в быт, нравы и повседневную жизнь алжирцев с эпохи морского и сухопутного джихада XVI века против испанских агрессоров при поддержке Османов, затем – против французов в XIX–XX веках[390]. Думается, что Л. Мартинес верно провел линию преемственности, когда писал, что лидеры религиозных экстремистов в Алжире стали «наследниками алжирских пиратов эпохи корсарства, каидов (здесь: племенных вождей. – Авт.) периода колонизации и крестьян-полковников Армии национального освобождения времен войны за независимость»[391]. Эта тесная увязка насилия и нетерпимости, радикализма и кланово-партийной сплоченности наложилась на сложность этнонационального состава населения Алжира. Тем самым культурно-психологические традиции прошлого, не ослабленные, а укрепленные революцией и реформами эпохи независимости, внесли свой вклад в развитие алжирской трагедии 1990-х годов.

Сегодня можно заключить, что широкомасштабная война в Алжире завершилась и сугубо военное решение политических проблем себя полностью исчерпало. В отличие от середины 1990-х годов, алжирский радикальный исламизм уже не представляет собой организованной антисистемной силы, способной угрожать существующему режиму. Об этом свидетельствует наметившаяся с 2003 г. тенденция к постепенному снижению количества жертв внутреннего алжирского конфликта. Согласно обобщенным данным, основанным на официальной информации и сообщениях алжирских СМИ, в 2006 г. жертвами противостояния стали 400 человек (в том числе 178 исламистских боевиков и 142 военных и сотрудника сил безопасности). В 2005 г. этот показатель составлял 480 человек (в том числе 170 сотрудников сил безопасности и 215 исламистов), в 2004 г. – свыше 500 человек[392].

Как в конце XX, так и в начале XXI века власти Алжира сочетали военно-силовую стабилизацию с внедрением умеренного исламизма в государственно-политическую систему АНДР. В целом им это удавалось. Здравые силы в исламистском движении Алжира были интегрированы в состав нижней палаты парламента (Национального народного собрания), а также народных собраний коммун и вилай. Часть умеренных исламистов (ДОМ) постоянно участвовала в правительственной коалиции; другие сторонники компромисса (из числа бывших лидеров ИФС, партии «Вафа» и др.) «стояли в очереди» за государственным признанием и составляли своеобразный резерв для обновления исламистского политического лагеря. Как властям, так и допущенной в правовое поле оппозиции было очевидно, что компромисс власти с этническими, историко-культурными, региональными интересами большинства алжирцев совершенно необходим.

Отсюда происходило подчеркнутое внимание режима Бутефлики к той части населения, которая придерживается традиционных ценностей. Алжирская «улица», привыкшая воспринимать Запад в облике противника, далека от позитивного восприятия глобализации, которая, по определению Р.Г. Ланды, предстает в их глазах «псевдонимом нового колониализма»[393]. Поэтому подконтрольный исламизм стал удобной идейной оболочкой для отступающего в прошлое традиционного сознания. А значит, ему суждено и дальше быть одним из элементов политической культуры страны, важной темой в политическом словаре ее государственных деятелей. В то же время у этой политики есть бесспорные издержки. Исламистские акценты власти неизменно вызывали раздражение у могущественного берберского движения – не только партий наподобие ОКД, но и неформальных деревенских комитетов Кабилии, с 2001 г. фактически осуществляющих власть на местах. Недовольны «позеленением» государственного фасада и кабильские предприниматели, давно и глубоко усвоившие французский язык, культуру и бытовые привычки. А ведь они вполне способны скатиться от защиты региональных предпочтений к этноцентризму и создать новый очаг нестабильности в Алжире.

В конце 1990-х годов, подводя промежуточные итоги «горячей фазы» алжирского конфликта, западные востоковеды предполагали, что с наступлением мира Алжир окажется перед необходимостью адаптации к мирной жизни 600–700 тысяч вооруженных людей. Сама же страна, по прогнозу Л. Мартинеса, должна была вынужденно превратиться в гигантский арсенал, который сыграл бы дестабилизирующую роль в соседних странах, а также породил бы массовый бандитизм[394]. Мрачные ожидания специалистов во многом основывались на их представлениях о «нереформируемости» алжирской элиты.

Сколь обоснованными оказались эти прогнозы? Действительно, в своем отношении к реформам современный алжирский режим мало видоизменился со времен гражданской войны. При всех масштабных и рекламируемых преобразованиях в органах государственной власти 1990-2000-х годов (создании двухпалатного парламента, переходе от однопартийного режима к коалиционному, переформированиях правительства, развитии местных народных собраний) за выдвиженцами на высокие посты по-прежнему стоит тень армии. Поэтому политическая демократия в АНДР как при Зеруале, так и при Бутефлике по-прежнему носит далеко не полноценный характер и обладает малой дееспособностью. Однако столь устрашающих последствий, которые предсказывали политологи в 1990-х годах, все же не случилось. По-видимому, причиной этого становился не только рост нефтегазовых доходов страны и улучшение ее экономических показателей, но и все больший прагматизм среднего и молодого поколения алжирских военных и политических деятелей. Немалая часть из них родилась уже в эпоху независимости, и опыт революционного насилия 1945 г., а потом 1954–1962 гг. для них был уже не личным переживанием, а историей. Возможно, путь к равновесию и стабильности политической системы Алжира пролегает через смену поколений. Ведь если в начале алжирского кризиса старшее поколение алжирских лидеров еще предопределяло судьбы страны, то на втором сроке президентства Бутефлики оно все в большей степени выключалось из активной политической деятельности. Другими словами, власть по своему возрасту, ценностям и жизненному опыту становилась ближе к большинству 35-миллионного населения. А это вроде бы давало надежду на полное преодоление братоубийственного конфликта и более предсказуемое течение процесса демократизации в Алжире.

Однако Алжир возвратился на круги своя: на вершине его истеблишмента встал треугольник – армия, бюрократия и тандем ФНО-НДО.

P.S. Десятого февраля 2019 г. Бутефлика, чей четвертый президентский срок истекал 28 апреля, подтвердил свое намерение баллотироваться в президенты на пятый срок. 22 февраля развернулись массовые демонстрации в столице (запрещены с 2001 г.) против плана нового избрания президента-невидимки Бутефлики. Заводилами демонстраций были студенты, которых полиция не пускала к зданию правительства и президентскому дворцу, оттеснив их в университетские кампусы. 23 февраля временный координатор ФНО Муад Бушараеб заявил, что он поддерживает Народное движение (Хирак шаабий), наблюдалось «бегство» в оппозицию других деятелей ФНО.

Демонстрации протеста. Алжир, февраль – март 2019 года

Первого марта произошел новый всплеск демонстраций по всему Алжиру, против которых полиция применила слезоточивый газ. Пострадали около 180 человек. От сердечного приступа умер в толпе Хасан Бен Хедда – сын Бен Юсуфа Бен Хедды, последнего председателя ВПАР.

Второго марта министр транспорта и общественных работ Абдель Гани Заалан[395] был назначен главой избирательного штаба Бутефлики вместо экс-премьера Абдель Малека Селляля. Но сам президент находился в Женеве, в больнице; сообщалось, что он лежит в искусственной коме, а без личного присутствия кандидата его нельзя было официально зарегистрировать. Тем не менее Заалан подал 3 марта его документы, уверяя, что кандидат чувствует себя прекрасно.

Пятого марта к протестующим демонстрантам, движущей силой которых являлись студенты, примкнули ветераны войны 1954–1962 гг., а 7 марта – адвокаты и журналисты (государственные СМИ освещали банальные темы: спорт, красоты природы алжирских регионов, гончарное искусство и т. п.). В толпе замелькали пожилые лица. Ставился вопрос не только о Бутефлике, но и о смене всей созданной им политической системы. Прокатились демонстрации алжирцев, живущих в Марселе, Париже и Лондоне. Между тем Ахмед Гаид Салах выступил перед слушателями военного училища, расположенного возле столицы. Главная мысль оратора: нужна стабильность. Напомнил о гражданской войне 1990-х, которая унесла жизни 200 тыс. человек. Бутефлика же обещал письмом издалека (вряд ли он сам его сочинил), что если 18 апреля его переизберут, через год организовать новые президентские выборы без своего участия и поменять к этому моменту конституцию. Все это было свидетельством судорожного поиска правящей верхушкой выхода из положения, созданного стихийным народным бунтом.

Десятого марта, в воскресенье – первый день рабочей недели в Алжире – Бутефлика вернулся на родину (благо за ним прислали спецрейсом самолет), где шла генеральная забастовка трудящихся, и вечером следующего дня заявил, что не будет баллотироваться на 5-й срок. Своеобразное «заявление»: президент сидел молча, рядом – генерал Ахмед Гаид Салах, который зачитал по бумажке это заявление, сообщавшее, что выборы вообще откладываются, что сначала надо провести Общенациональную конференцию и принять новую конституцию, утвердить ее на референдуме, а уже потом.

Генерал Ахмед Гаид Салах зачитывает «письмо» президента Бутефлики 11 марта 2019 года https://wamu.org/wp-content/uploads/2019/03/algeria-bouteflika-_wide-603b7092562c5c5ab57d17b830e8bb351bb7d945-900x506.jpg https://wamu.org/story/19/03/12/under-pressure-algerias-leader-wont-seek-fifth-term-but-delays-upcoming-election/

Важным элементом данного заявления, которое в Алжире назвали «письмом», явилась смена премьер-министра: им стал вместо Уяхьи экс-министр внутренних дел и местного самоуправления Нуреддин Бедуи – лицо, близкое к президентскому клану Бутефлики. В свою очередь Рамтан Лаамамра получил должность главы МИД (им он уже являлся в 2013–2017 гг.)[396] и пост вице-премьера, не предусмотренный действующей конституцией, что вызвало оторопь юристов.

Алжирская «улица» ликовала: снова толпы народа, размахивающего огромными национальными флагами. Но над этим ликованием витало чувство, что совершен обман. Ведь, отказываясь от пятого срока, президент фактически продлил на неопределенное время свой четвертый мандат. Власть осталась в руках того же правящего клана, что и раньше. Утром 12 марта газета «El Watan» вышла с передовицей, которая так и называлась: «Последняя хитрость Бутефлики»[397].

Телеканал «Algerie-24» освещал событие скупо: 11 марта прозвучало короткое выступление известного дипломата Лахдара Брахими[398], показали репортаж из президентского дворца (впервые за долгое время публика увидела Бутефлику), а 12 марта была устроена дискуссия в живом эфире с участием некоторых оппозиционеров, которые толковали о том, что надо учитывать настроения молодежи, дать ей возможность политического участия.

В студии не присутствовал Али Бенфлис, один из ведущих ныне оппозиционеров, возмущенный, как и многие алжирцы, «хитростью» власть имущих (еще 20 января он заявил о своем намерении участвовать в президентских выборах, теперь отложенных). Однако никто из аналитиков не назвал единого лидера оппозиции, какового, возможно, и нет.

Тринадцатого марта студенты и профессура Алжирского университета вновь манифестовали: в их лозунгах звучала острая критика ФНО. 15 марта, в очередную «горячую» пятницу, улицы алжирских городов снова заполнились протестующими, которых встревожило то, что в «технократическое» правительство Бедуи, еще находящееся в стадии формирования, не приглашен ни один представитель молодежи.

Интересна реакция умеренно исламистской партии ДОМ, которая вышла из проправительственной коалиции[399]. Заместитель председателя ДОМ заявил, что маневры правящей верхушки нарушают конституцию. Лидер партии «Союз за изменения и прогресс» (СИП) Зубида Асуль высказалась в том же духе[400].

Некоторые СМИ поспешили назвать текущие события а Алжире «революцией», но похоже, она захлебнется, так как военные, стоящие на страже «стабильности», не дадут изменить режим. Во вторник 26 марта их поддержали ФНО и НДО в требовании немедленной отставки Бутефлики, согласно 102-й статье Конституции: по причине недееспособности. Как только это произойдет, на 90 дней и.о. президента должен будет стать спикер Совета Нации (председатель верхней палаты парламента)[401] Абд аль-Кадир Бен Салах[402]. Армия решила не тратить целый год на размышления о том, кому персонально стоять у власти. 29 марта в Алжире произошла самая крупная со времени начала волнений демонстрация, участники которой несли плакаты, подобные дорожному знаку «проезда нет»: круг с зачеркнутой цифрой 102. Видимо, они хотели, чтобы не старость и недееспособность, а рутинная ротация кадров действовала «наверху». По большому счету, это была демонстрвция миллионов алжирцев против всевластия армии. (Результаты прежних социологических опросов об их доверии к ней были опрокинуты).

Второго апреля поздно вечером, почти ночью Абд аль-Азиз Бутефлика подал в Конституционный совет заявление о своей отставке. Как он передавал заявление визитерам, показали по государственным телеканалам, как подписывал – нет. Неслучайно у публики возникло подозрение, что бумагу сфабриковал его брат Саид Бутефлика, против которого был возбужден судебный иск[403]. Без всякого обращения в суд «алжирская улица» требовала ареста всех близких и присных клана Бутефлики. Под стражу был взят один из них, Али Хаддад – местный Крёз, попытавшийся 31 марта 2019 г. в обычном спортивном костюме, с лицом, прикрытым шляпой, т. е. как бы инкогнито, пересечь алжирско-тунисскую границу, чтобы вылететь затем из Туниса, где в тот же день открылась ежегодная сессия ЛАГ, во Францию. (Небо над Алжиром было закрыто для частных воздушных судов).

Несомненно, досрочная отставка президента произошла под давлением армии, а конкретно – генерала Салаха. Вызванный вестью о ней взрыв ликования на улице был действительно мирным: мужчина, попавший в телехронику, нес на плечах крохотную дочку, наверное, двухлетнюю, которой полагалось бы спать в кроватке. Песни и пляски длились до утра. Но страна вступала в полосу турбулентности: у правящих кругов не было средств на дотационное финансирование малого бизнеса, как в 2011 г., что позволило тогда частично рассосать молодежную безработицу. Налицо были и признаки надвигающегося хаоса. Генерал Салах не поддерживал кандидатуру Абд аль-Кадира Бен Салаха как временно исполняющего обязанности президента. Не вызывал он симпатии и у протестующих, ибо был назначен Бутефликой. Некоторым старым кадрам армии был бы угоден в этом качестве отставной генерал и экс-президент (1994–1999 гг.) Ламин Зеруаль, срочно приехавший по их вызову 29 марта из Батны в г. Алжир. Однако он отверг коварное предложение, которое ему сделал генерал Мухаммед Медьен[404] с «подачи» Саида Бутефлики[405]. Это призошло 30 марта на окраине столицы, в гостинично-курортном комплексе «Клуб под соснами» («Club de pins»)[406], где Зеруаля ознакомили с документом, предполагавшим замену им генерала Салаха, против которого и строился заговор.

Пятого апреля в Алжире наступила седьмая «протестная пятница», народ опять бушевал на улицах, желая формирования гражданского правительства. Но ему лишь бросили кость: уволили пожилого начальника разведки – Башира Османа Тартага[407].

Девятого апреля парламент (на заседании обеих палат) назначил-таки и.о. президента Абд аль-Кадира Бен Салаха. Из лагеря независимых журналистов раздалось: «Провокация!». Последовал новый взрыв негодования «улицы». Не обращая на это внимания, временный глава государства издал 10 апреля указ, по которому президентские выборы назначены на 4 июля. Судьи призывали их бойкотировать, делая это на улице. В пятницу 12 апреля более 100 человек были взяты под стражу в г. Алжир в ходе столкновений с полицией, в рядах которой имелись раненые. Мирный характер демонстраций остался позади.

Шестнадцатого апреля генерал Ахмед Гаид Салах призвал судебные органы ускорить расследование коррупционных дел лиц, связанных с бывшим президентом и его кланом. И в тот же день 16 апреля подал в отставку председатель Конституционного суда Каид Бельаид (Сообщение «Algerie-24», «Аль-Джазиры» и др. СМИ).

Еще одна кость, брошенная «разъяренной улице»: 21–22 апреля в воскресенье и понедельник были арестованы 5 алжирских миллионеров. Это произошло следующим образом. В воскресенье вечером были задержаны четверо братьев-бизнесменов, по фамилии Кунинаф, чья семейная «империя» охватывала широкую сферу: от торговли продовольствием до нефтедобывающего инжиниринга. Наутро жандармерия пришла за Исамом Рабрабом, главой совета директоров концерна Cevital (электроника, электрооборудование, сталелитейное дело и проч.). Кстати, этот концерн в начале марта заявил о поддержке протестующих против переизбрания Бутефлики на пятый срок[408]. 21 апреля экс-премьер Уяхья и его министр финансов Мухаммед Лукаль были вызваны в суд для дачи показаний по обвинению в нецелевой растрате государственных средств[409].

26 апреля, в десятую «протестную пятницу», жители города Алжир собрались в традиционном для митингов месте – у Главпочтамта. Они требовали ухода со своих постов Абд аль-Кадира Бен Салаха и Нуреддина Бедуи, отмены выборов, назначенных на 4 июля, поскольку «старорежимные политики не обеспечат их прозрачность». Аналогичные демонстрации прошли в Оране, Константине и других городах страны. Это на фоне того, что действующие власти жертвовали некоторыми крупными фигурами: был снят с должности глава СОНАТРАК Абд аль-Муумин Ульд Каддур[410].

И вот самая крупная уступка протестующим толпам со стороны армии, которая стремится остаться у власти: 4 мая были задержаны Саид Бутефлика, Башир Осман Тартаг и Мухаммед Медьен, которого Ахмед Гаид Салах еще раньше обвинял в преступном заговоре против армии и народа[411]. Эта троица 5 мая предстала перед военным трибуналом в Блиде[412], который приговорил ее к временному тюремному заключению. Причем троим заговорщикам грозила тюрьма на 5-10 лет или даже смертная казнь, ибо им вменили в вину встречу с Зеруалем, на которого они надеялись опереться.

Характерно, что 5 мая двуязычный телеканал «Algerie-24» несколько раз показывал пропагандистский фильм на арабском языке, воспевавший армейский спецназ и чудеса, на которые он способен. Это подразделение было создано в 1987 г. по образцу советской «Альфы» и первоначально насчитывало 400 человек. Активно действовало в годы гражданской войны.

Подчеркнем, что в уличных демонстрациях, практически беспрерывных с 22 февраля (с пиками по пятницам), не обошлось без исламистов, в том числе замечено активное участие в них Абдаллаха Джабаллаха – лидера Партии справедливости и развития[413]. Одноименная с турецкой и марокканской партиями (хотя ее иногда называют Союзом за справедливость и развитие или Фронтом за справедливость и развитие), она была основана в апреле 2014 г. В критический день 2 апреля 2019 г. Абдаллах Джабаллах выступил на открытии собрания представителей оппозиции, заявив, что «неконституционные» силы намерены сорвать народное движение[414]. Таким образом, наше предположение, что исламисты вернутся на политическую сцену Алжира, увы, оправдывается. А то, что они имеют потенциальную народную поддержку, показали торжественные похороны в городе Алжир Аббаси Мадани, основателя Исламского фронта спасения. На них явилось 27 апреля 2019 г. людское море.