Был март 1986 года. В окно автобуса я разглядывала голые, иссохшие деревья вдоль тротуара и постепенно таявший последний снег, покрытый пылью, грязью и копотью. В ясном голубом небе порой виднелись пролетавшие стаи птиц.

Автобус притормозил, и водитель, посмотрев в зеркало, громко объявил:

– Остановка «Училище»!

Мы остановились напротив училища имени мучеников Дибадж. Девушка с круглым белым лицом и красивыми зелёными глазами, на мой взгляд, бывшая самой красивой девушкой, которую я когда-либо видела, поправив чадру, вышла из автобуса. Я знала, что её зовут Марьям и что она студентка второго курса. Она всегда садилась в этот автобус с подругами и о чём-то с ними разговаривала. В тот день я обратила внимание на то, что она уже несколько раз попрощалась со своими подружками и помахала им рукой.

Большинство пассажиров автобуса, маршрут которого проходил через улицу Мирзаде Эшки, где я жила, были студентами училища Тахзиб. Сама же я каждый день выходила на остановке у больницы имени имама Хомейни. Я перешла дорогу и вошла в наш переулок, где увидела небольшой автомобиль с открытой грузовой площадкой, остановившийся перед нашим домом. Несколько мужчин зашли во двор и через некоторое время вышли оттуда с большими бочками, которые загрузили в машину.

Дойдя до ворот нашего двора, я встала немного в стороне, дожидаясь, чтобы мужчины, загружавшие в машину ещё несколько бочек с соленьями, вышли.

Наш двор, в котором всегда витали разнообразные запахи съестного, был заполнен многочисленными вещами. В стороне несколько женщин трудились над чем-то, другие готовили у плиты, а третьи наливали в большую кастрюлю варенье. В другом углу группа женщин разливала в бочонки шербет. Ещё несколько женщин сидели на большом ковре и пересыпали сухофрукты с подноса, лежавшего между ними, в маленькие пакеты, которые они перевязывали тонкими зелёными ленточками.

Проходя мимо Хамидзаде-ханум – подруги мамы, работавшей вместе с ней в швейном цеху, – я поздоровалась со всеми. Хамидзаде-ханум приветливо ответила мне и что-то шепнула на ухо женщине, сидевшей рядом с ней. От этого мне стало как-то неловко, я почувствовала, как покраснела, и быстро проскользнула внутрь дома.

В гостиной семь-восемь женщин сидели на ковре вокруг большой белой скатерти, на которой была насыпана целая гора кускового сахара. Воздух в гостиной был наполнен сахарной пылью до такой степени, что, войдя в комнату, я тут же почувствовала во рту сладкий привкус. Одна из женщин читала по памяти молитву «Тавассуль», а другие шёпотом повторяли за ней слова этой молитвы, одновременно разламывая большие осколки сахарной головы.

Я тихо прошла на кухню и увидела там маму, деревянной ложкой размешивающую что-то в большой кастрюле. Поздоровавшись, я спросила её о самочувствии и открыла холодильник. В этот момент вслед за мной в кухню зашла Хамидзаде-ханум и что-то тихонько прошептала маме на ухо. Догадавшись, в чём дело, под предлогом переодеться в домашнюю одежду я побежала к себе в комнату, где спала моя пятилетняя сестра Нафисе.

Через некоторое время меня позвала мама. Услышав её голос, я торопливо, даже не заправив блузку в брюки, выбежала к ней в гостиную, где увидела ожидающих меня Хамидзаде-ханум и ту женщину, которая сидела вместе с ней во дворе. Мама жестом велела мне поправить волосы, которые я, придя домой, совсем забыла расчесать, и попросила принести чай. Я уже понимала, почему подруга Хамидзаде-ханум с таким интересом наблюдала за мной.

Налив чай в особые стаканы для гостей, наполнив сахарницу и поставив её посреди подноса, я отошла в сторону, чтобы посмотреть на свет, хорошо ли заварился чай. Цвет у него оказался очень приятным, а от стаканов медленно поднимался лёгкий пар. Случайно увидев своё отражение в блестящем боке самовара, я второпях поправила волосы и, взяв поднос, вернулась в гостиную.

Подруга Хамидзаде-ханум была светлолицей женщиной небольшого роста и среднего телосложения, одетой в аккуратную, ухоженную и дорогую одежду. Нагнувшись, я поставила перед ней поднос, а она в ответ по-матерински улыбнулась мне и, беря стакан с чаем, сказала:

– Спасибо большое. Дай Бог тебе счастья.

Дрожащими руками я поднесла поднос Хамидзаде-ханум и маме, затем вернулась на кухню, чтобы положить его на место, а потом снова побежала наверх, к себе в комнату, и заперлась. Достав из сумки дневник, рядом с датой 7 марта 1986 г. я написала: «Сватовство».

* * *

Так как на следующий день был выходной, после утреннего намаза я спала до половины десятого. Проснувшись, я, как обычно, отправилась в ванную умыться, но по пути застыла в оцепенении, увидев во дворе маму с Хамидзаде-ханум и той вчерашней женщиной в дорогой одежде. Всполошённо убежав на кухню, я спряталась и дожидалась, когда они уйдут. Через некоторое время ко мне вернулась мама и сказала:

– Фереште, я хочу тебе рассказать о Мансуре-ханум. Это подруга Хамидзаде-ханум, та самая женщина, которая вчера была у нас дома. Ты ей очень понравилась, а Хамидзаде-ханум очень нахваливала тебя ей и сказала мне, что Мансуре-ханум сама из хорошей семьи, а её сын вместе с сыном Хамидзаде-ханум служат в одной военной части.

Я взволнованно ответила:

– Мама, ты опять за своё. Сколько раз я тебе говорила, что я пока не тороплюсь выходить замуж. Я хочу учиться и поступить в университет.

– Погоди… Они же не забирают тебя прямо сейчас. Я тоже в свою очередь эти слова и многие другие от твоего имени озвучила им, но Мансуре-ханум ответила, что ей очень понравились твоё благородство и манеры. Она ищет своему сыну именно такую невесту, как ты, и против твоей учёбы они ничего не имеют. Если захочешь, после свадьбы можешь продолжить учиться. Она даже добавила, что её дочь, будучи засватанной, также продолжает получать образование.

Я опустила голову и ничего не ответила, а мама улыбнулась и радостно сказала:

– Мне кажется, это хорошая семья! Их сын служит в Корпусе стражей Исламской революции.

Мама прекрасно знала, что одним из критериев, который был для меня важен, являлось то, чтобы мой будущий супруг был членом Корпуса стражей Исламской революции. Я была убеждена в том, что члены этого Корпуса являются совершенными и очень принципиальными людьми, а с точки зрения статуса и моральных достоинств они были на уровне людей из духовенства. Мама мне тогда рассказала ещё, что, по словам Мансуре-ханум, её сын с самого начала войны и до сих пор находится в зоне боевых действий.

Мне показалось, что мама одобряет и поддерживает этот брак, так как напоминала мне о моих личных принципах в вопросе замужества, одним из которых было то, чтобы мой супруг был военным. Я когда-то рассказывала ей о том, что хочу стать частью Исламской революции и не желаю становиться бременем для этого общества. Моей целью было замужество с военным, который поддерживает идею революции и служит во благо нашей страны.

Расценив моё молчание как согласие, мама больше ничего не сказала.

* * *

На следующий день, вернувшись из школы, я обнаружила дом в идеально вычищенном и убранном состоянии. Мама подмела двор и комнаты, помыла окна и развесила декоративные украшения. Уже не было и следа от вчерашней работы хлопотливых женщин, готовивших продуктовые пайки для фронта.

Весь дом благоухал цветами. Мне стало ужасно жаль маму, совершившую такую колоссальную работу за четыре-пять часов моего отсутствия, и всё из-за того, что вечером к нам домой придут Мансуре-ханум с сыном. От этой новости у меня онемели руки и ноги, а сердце бешено заколотилось, готовое вырваться из груди.

После обеда, несмотря на моё волнение и переживания из-за сватовства, с помощью Ройи мы завершили уборку дома все вместе.

В половине девятого вечера, когда мама готовила ужин, мы услышали звонок в дверь. Папа отправился открывать и, поздоровавшись, впустил Мансуре-ханум и её сына. Вместе с сёстрами я спряталась в своей комнате, а родители с гостями направились в гостиную. Я не представляла, что мне делать, и моё волнение усилилось настолько, что стало трудно дышать. Не зная, как успокоиться, я взяла свой дневник и под датой 9 марта 1986 года сделала небольшую отметку.

Посреди нашей комнаты горела лампа, похожая на ту самую из сказки об Аладдине. Из неё неторопливо поднимался дым, и, несмотря на то, что в комнате было тепло, я дрожала и чувствовала, будто замерзаю изнутри. Через некоторое время в комнату вошла мама и тихо сказала:

– Фереште, пойдём со мной. Твой отец дал согласие, чтобы ты пообщалась с женихом.

Сердце вырывалось из груди… Я больше не чувствовала ни рук, ни ног. Как только я вошла в гостиную, у меня потемнело в глазах. Мансуре-ханум и её сын, увидев меня, встали и поздоровались. Затем папа, мама и Мансуре-ханум вышли из комнаты, оставив нас наедине.

Жених, показавшийся мне издали высоким, стоял в конце комнаты рядом с окном, которое выходило на улицу. Он стоял с опущенной головой, и я, воспользовавшись моментом, осмотрела его. Этот светлоликий молодой человек с рыжими волосами и бородой был одет в военную форму с многочисленными карманами. Глаз его я тогда не увидела, потому что они всё время были опущены. Ни на секунду он не поднял головы, чтобы посмотреть на меня, а я стояла напротив него, прислонившись к стене и зажав перед носом чадру, не зная, что мне делать.

В центре комнаты стояли коробка со сладостями и букет цветов, благоухание которых заполнило всё помещение. Несколько минут прошли в тишине, но вскоре он прервал молчание, сказав:

– Бисмиллахи-р-рахмани-р-рахим[14]. Меня зовут Али Читсазийан. Я состою в ополчении Корпуса стражей Исламской революции и являюсь приверженцем пути имама Хомейни. Расстояние между мной и смертью равно одной секунде. Прошу вас помолиться за то, чтобы я удостоился мученической смерти. Я в любое мгновение могу расстаться с жизнью, имею риск получить ранение или же оказаться в плену. Также хочу, чтобы вы знали, что порой я месяцами не приезжаю в Хамадан.

Сказав это, Али выдержал паузу, возможно, ожидая, что я что-то отвечу, но я молчала, и он продолжил:

– Я бросил учёбу после десятого класса из-за войны, которая в моей жизни стоит на первом месте, поскольку имам дал чёткое распоряжение никогда не оставлять фронт пустым. Если эта война продлится двадцать лет, я всё равно продолжу воевать, защищая свою веру, религию и революцию. До того, как пойти на войну, в училище имени мучеников Дибадж, где я учился в десятом классе, я занимался электротехникой. Из мирского у меня ничего нет: ни дома, ни машины, ни денег – вообще ничего.

Али опять помолчал, но, снова не услышав от меня никакого ответа, продолжил:

– Слава Богу, я здоров и активно занимаюсь спортом. Если образ моей жизни вам не нравится, то его можно изменить… То есть если моя супруга не согласится с тем, чтобы я продолжал воевать, я покину фронт и найду работу в Хамадане.

Вздрогнув от этих слов, я ответила:

– Нет! Как раз одним из моих условий для замужества является то, чтобы мой будущий супруг был военным.

В этот момент Али, перебиравший в руках чётки, остановился и широко улыбнулся в ответ на мои слова, благодаря чему я поняла, что получила «отлично» за этот первый экзамен.

Вне себя от счастья, он сказал:

– Слава Богу! Я посвятил себя войне. Когда вы в качестве милостыни жертвуете для мечети посуду или ковёр, то их уже нельзя забирать обратно, если они не пришли в негодность. Какова ваша цель в жизни? Чего вы ожидаете от брака?

– Я хочу служить революции. Мы с мамой оказываем помощь военным, снабжая их продуктами в тылу, но я думаю, что фронт нуждается в большей помощи. Пока я не знаю, что должна сделать. Возможно, если мой супруг будет военным, он сможет мне помочь в этом деле. Мне очень важны вера и убеждённость человека, его религиозность и приверженность идее.

В то время я ещё не могла правильно сформулировать свои мысли и после двух-трёх фраз не знала, что ещё добавить. Признаться, я тогда старалась говорить на тегеранском диалекте и при этом чувствовала, что Али тоже старается говорить на литературном персидском.

– То есть вы отдаёте себе отчёт в том, что я могу погибнуть, получить ранение или попасть в плен?

– Вы ведь не прямо сейчас собираетесь погибнуть, не дай Бог, – не подумав, взволнованно ответила я.

Али улыбнулся, и мне показалось, что я дала слишком легкомысленный ответ, поэтому поспешила добавить:

– Ваша мама говорила о том, что вы воюете на фронте с самого начала войны. Слава Богу, с вами до сих пор ничего не произошло, и, дай Бог, в дальнейшем всё также будет благополучно.

Али ничего не ответил. С опущенной головой он продолжал перебирать чётки, и я решила задать ему вопрос, который готовила со вчерашнего дня:

– Прошу прощения, а чего вы ждёте от брака? В чём ваша цель?

– Совершенствование моей веры, – не раздумывая ответил он, – и исполнение сунны Пророка Мухаммада. На фронте во время военных действий аннулируются все отпуска, и иногда некоторые женатые военнослужащие говорили, что, поскольку я не женат и не имею детей, мне легче. Мне хочется войти в их положение и почувствовать, каково им. Я думаю, будет лучше, если мы будем находиться в одинаковых условиях. Конечно, это не основная моя цель.

Я удивилась такому искреннему ответу и исподлобья посмотрела на него. Его голова всё ещё была опущена, и он продолжал неспешно перебирать четки. Когда пауза между нами затянулась, я сказала:

– Кстати, по паспорту моё имя Захра, но все зовут меня Фереште.

– Захра-ханум… как хорошо, – улыбнувшись, ответил он. – Мы очень любим семью Пророка Мухаммада и его дочь, в честь которой вы названы. Не каждая женщина достойна носить её благословенное имя.

Выйдя из гостиной после нашей короткой беседы, я увидела отца, сидевшего в коридоре. При виде меня он спросил:

– Ну что?

– Ничего, – смущённо ответила я. – Всё будет так, как вы скажете.

– Поздравляю! – улыбнувшись, сказал он.

Отец позвал маму и Мансуре-ханум, оживлённо о чём-то беседующих в другой комнате, и предложил вернуться в гостиную.

Мне хотелось поскорее подняться к сёстрам, но мама взяла меня за руку и повела в гостиную. Отец сел рядом с Али и стал расспрашивать его о ситуации на фронте, а мама рассказывала Мансуре-ханум о швейном цехе и о других многочисленных делах, которыми они помогают военным. В какой-то момент я заметила, что папа уже начал договариваться о дате свадьбы. А затем речь зашла о махре[15].

– Махром может быть всё, что вы сами посчитаете нужным.

С одобрением на меня посмотрев, Мансуре-ханум сказала:

– Мы в честь четырнадцати непорочных[16] назначаем махр в размере четырнадцати золотых монет.

Не сдержавшись, я шепнула маме, что это слишком много.

– Нет, доченька, – возразила Мансуре-ханум, поняв, что я сказала маме. – Ты заслуживаешь большего. Это всё-таки наша традиция.

– Для нас материальное совсем ничего не значит, – сказал отец. – Бог свидетель, мы даже ничего не узнавали о вашей семье. Машалла, ваш сын – хороший человек. Видно, что он очень верующий и чистый. То, что он с первого дня войны – на фронте, уже о многом говорит. Я с гордостью могу передать свою дочь в его руки. Али-ага – религиозный, набожный, храбрый и достойный юноша, приверженец идей Исламской революции и партии Аллаха. Всё это дороже всего. Клянусь Богом, если я буду знать, что вы сегодня женитесь, а завтра он сложит голову в бою, я всё равно выдам за него свою дочь.

Услышав эти слова, изрядно покрасневший Али ответил:

– Благодарю вас. Мы то же самое чувствуем по отношению к вашей семье. Клянусь, мы бы не обиделись, если бы вы дали нам отрицательный ответ. Слава Богу, вы тоже состоите в ополчении и искренне придерживаетесь очень высоких ценностей. Для нас также большая честь заключить брак с девушкой из такой религиозной и доброй семьи. Честно признаться, когда я переступил порог вашего дома, я был уверен, что не выйду из него разочарованным…

* * *

На следующее утро мы отправились к бабушке с дедушкой, чтобы привезти их вечером домой, когда приедет семья жениха. Также мы очень хотели навестить дядю Махмуда, который тогда только вернулся с фронта. Немного поговорив, мама сказала ему:

– Дорогой Махмуд, к нам приходили сватать Фереште.

Дядя улыбнулся мне и, подмигнув, ответил:

– Поздравляю!

Я смутилась и, опустив голову, начала пальцами перебирать свою чадру.

– Чем же занимается жених? Кто он?

– Как и ты, он тоже член Корпуса стражей революции. Его зовут Али Читсазийан.

Услышав это, дядя чуть не поперхнулся чаем.

– Ты что, знаешь его? Я же говорила, что нужно сказать Махмуду, он наверняка его знает! – воскликнула мама, посмотрев на меня.

Откашлявшись, дядя в недоумении спросил у нас:

– Вы знаете Али? Он наш генерал. Есть единственная дивизия «Ансар аль-Хосейн» и один-единственный Али Читсазийан. Он очень храбрый человек и возглавляет военно-информационный отдел. Ребята такое рассказывают о его талантах в разведке! Уж не знаю, правда это или нет, но мы верим. Говорят, что он умудряется заходить на вражескую территорию и вместе с солдатами стоит в очереди за едой. Этот смельчак представляет большую ценность для нашей дивизии. Да хранит его Господь!

Мама посмотрела на меня и с удивлением сказала:

– Он ни слова ни сказал о том, что возглавляет дивизию… ни он, ни его мама.

– Али-ага – очень искренний и набожный человек. Это будет большой удачей, если он станет твоим зятем. Но самое главное – то, что он не обманщик и не притворщик. Он не обманывает ни Бога, ни Его рабов. Разговаривая с нами, он всегда приводит слова имама Али: «Совесть – это единственный суд, который не нуждается в судье».

Но вдруг лицо дяди стало очень серьёзным, и он добавил, обратившись к матери:

– Но… дорогая сестра, Али посвятил себя фронту и этой войне. Подумай хорошенько. Он совсем не из тех мужчин, кто сразу после женитьбы покинет фронт и останется жить дома.

– Разве мы просили его отказаться от войны? – возразила мама. – Дорогой Махмуд, разве в своё время я или мама были против того, чтобы вы с Мухаммадом[17] пошли на войну?

В этот момент в комнату вошла бабушка, неся поднос с фруктами. Услышав имя Мухаммада, она громко вздохнула и расплакалась. Тогда мама ловко поменяла тему и сказала:

– Ты же не вернулся домой с фронта после того, как женился.

– Ты сравниваешь меня с Али? – улыбнулся дядя. – Умножь меня не на сто, а на тысячу – я всё равно не смогу сравниться с ним. Кстати! У меня есть несколько фотографий с ним.

Дядя Махмуд встал и отправился за фотоальбомом. Позже, перелистывая его, он сказал:

– Думаю, что ему не больше 23 лет, но внешне он похож на взрослого тридцатилетнего мужчину.

Дядя Махмуд долго рассказывал нам об Али, неспешно перелистывая свой альбом. Раньше, когда я думала о своем будущем муже, я представляла высокого и крепкого черноокого мужчину и подумать не могла, что выйду замуж за светловолосого юношу с голубыми глазами. Показав на одного солдата на фотографии, дядя сказал:

– Это один из его бойцов. Он был ранен во время разведоперации и, не сумев вернуться, остался на вражеской территории. Никому не хватало смелости отправиться за ним. Тогда Али-ага сам сел за руль машины скорой помощи и вызволил его из рук врага. Он совершил такое дело, на которое бы не согласился ни один водитель.

Указав пальцем на другую фотографию, дядя продолжил:

– На этой фотографии тоже Али-ага… Он очень заботится о своих бойцах. Несмотря на всю свою строгость, он очень чуткий и внимательный командир. Когда его бойцы отправляются в разведку, он до самого их возвращения пребывает в напряжённом ожидании. Всё это говорит о его сострадании. Наверняка он будет относиться так же внимательно к жене и детям.

В тот день дядя Махмуд до полудня рассказывал нам разные истории об Али. Было совсем поздно, когда мы вернулись домой, и всю дорогу я думала о его словах. У меня было хорошее предчувствие, и я полагала, что исполнила своё самое заветное желание. Жизнь бок о бок с военным, у которого все мысли о войне, наверняка поможет и мне найти путь к своей цели, и я, таким образом, смогу сыграть свою роль в деле поддержания идей Исламской революции.

В тот вечер после ужина к нам домой пришли Мансуре-ханум, Насер-ага, Али, Амир, Хаджи Садег, его жена, дочь Лейла и сестра Али. У Мансуре-ханум была единственная дочь, о которой она нам рассказывала ранее. Встречая гостей, я замерла от изумления и не могла поверить, что сестрой Али оказалась та самая Марьям, красивая светлоликая девушка, которая садилась в наш автобус и с которой мне так хотелось подружиться. Теперь она у меня дома и вскоре станет моей золовкой. Я заметила, что, увидев меня, она тоже удивилась.

Али, увидев дядю Махмуда, одного из своих солдат, также удивился и принялся расспрашивать о дяде Мухаммаде, который в 1980 году, в самом начале войны, пропал без вести в Махшахре.

Насер-ага, отец Али, показался мне очень приятным, добрым и общительным человеком. Он был упитанным мужчиной крупного телосложения. Его шутки и реплики всегда становились поводом для всеобщей радости и смеха.

Хаджи Садег – старший сын семьи, родившийся в 1958 году. Он работал в муниципалитете Кахаванда, его жена, Мунире-ханум, была воспитательницей, и у них росла прелестная двухлетняя дочь Лейла. Амир, второй брат Али, родился в 1960 году. Он носил очки в чёрной оправе и ростом был выше всех братьев. В тот день я поняла, что он очень добрый и чуткий человек. Марьям и Али были похожи на свою светлокожую мать, а Хаджи Садег и Амир – на черноглазого и чернобрового отца.

В ту ночь взрослые договорились о дате шариатского брака, который планировалось заключить 27 марта 1986 года, а отпраздновать этот день все решили в узком семейном кругу у нас дома. Что касается свадебного торжества, то его решено было отложить на будущее.

Мансуре-ханум подарила мне большой отрез ткани, после чего я официально стала невестой её сына.

На следующее утро Али должен был отправиться в зону боевых действий, и мне так хотелось сказать ему вслед: «Не забудьте заступиться за меня на том свете», – но я так и не смогла решиться на это.

В ту ночь перед сном я хотела сделать заметку в своём дневнике у даты «27 марта», но в нем уже не осталось чистых станиц, и мне нужно было купить новый.

Зима 1985 года закончилась, и наступил иранский Новый год. В те военные дни, как и в предыдущие годы, в новогодние праздники у нас не накрывался яркий праздничный стол. Мама говорила, что мы живём в атмосфере войны, потому что вокруг было очень много семей, носящих траур по своим павшим, и мы в знак солидарности не праздновали Новый год. Но весна этого не понимала… Со своими ароматными цветами, дождём и приятным лёгким ветерком она вступила в свои права.

В первый день нового года мы отправились к бабушкам, а после обеда к нам присоединились дяди. На второй день мы остались дома, ожидая гостей. Швейный цех мамы в новогодние дни не работал, и мы очень радовались тому, что она была с нами.

На седьмой день нового года[18] намечался праздник по случаю заключения моего шариатского брака, но ещё ничего не было подготовлено, не сделаны никакие покупки, и никто об этом не говорил. От Али и его семьи тоже не было никаких вестей. Лишь ночью 23 марта папа услышал новость о том, что заместитель Али погиб в бою. На следующий день мама, как обычно, проснулась рано утром и чем-то занималась на кухне. Около 9 часов утра она разбудила меня и взволнованно сказала:

– Фереште, вставай. По радио объявили, что Мусайиб Маджиди, помощник Али, пал смертью героя. Сегодня его будут хоронить. Поскорее позавтракай, и нам нужно идти.

Ройя и Нафисе тоже проснулись. Мы позавтракали, оделись и вместе вышли из дома. Несмотря на то, что это были первые дни нового года, на кладбище собралось очень много людей, пришедших на похороны Мусайиба, чтобы почтить его память. Дождь, который лил со вчерашнего вечера, смысл грязь и пыль с надгробных камней. У многих могил лежали цветы и сладости, а из громкоговорителей доносился голос чтеца Корана.

Дул прохладный ветер, нежно покачивающий ветки деревьев. Мы подошли поближе к самому многолюдному месту на кладбище, где читались речи перед похоронами. Увидев среди толпы Мансуре-ханум и Марьям, я очень обрадовалась.

В первых рядах стояли различные высокопоставленные лица и множество солдат из Корпуса стражей революции.

– Мученика принесли, – с горечью сказала мама. – Вон он, впереди. Его семья тоже там.

Чтение Корана прекратилось, и к трибуне, где стоял микрофон, подошёл ведущий, который твёрдым голосом обратился к народу:

– Именем Господа мучеников и благочестивых людей!

Все вокруг затихли. Кладбище охватило мертвенное молчание. Ведущий, поблагодарив всех присутствующих, поздравил иранский народ, взрастивший героев, и выразил своё почтение семье Мусайиба Маджиди за то, что они воспитали такого сильного сына, ставшего заместителем генерала дивизии «Ансар аль-Хосейн». Затем, подняв кулак к небу, он громко крикнул:

– Во имя погребения мучеников, приди, о Махди[19]! Приди!

Ведущий стоял на узком и высоком балконе второго этажа здания, где обмывали покойников. Толпа же собралась на большой площади перед этим зданием, предназначенной для совершения коллективной молитвы по усопшему. Людей было так много, что некоторые были вынуждены стоять за воротами кладбища. Я смотрела по сторонам, как вдруг почувствовала, что кто-то тронул меня за локоть. Это была Марьям. Указывая пальцем в сторону, она сказала:

– Смотри! Там Али.

Али и вправду стоял на балконе за трибуной. При виде его у меня перехватило дыхание; я отошла на несколько шагов назад так, чтобы ни мама, ни Мансуре-ханум не заметили этого, и внимательно посмотрела на него. Это был первый раз, когда я смогла непринуждённо и без смущения рассмотреть своего будущего супруга.

Али был одет в ту же военную куртку, в которой он был на нашей первой встрече. Рубашки не было видно, так как куртка была застёгнута до шеи. Лицо было очень печальным, и, хотя он был внешне крепким, тогда он показался мне худым. Борода его была длинной, а лицо – совсем исхудавшим. Подойдя к микрофону, он сказал:

– Мусайиб – дитя пуль и осколков гранат. Мусайиб – дитя голода, жажды и усталости. Он был Маликом Аштаром[20] своего времени…

Я прислонилась к стене и внимательно слушала красивую и проникновенную речь Али. Его голос был полон печали и грусти, и я подумала, как же ему, должно быть, тяжело.

– Значит… во время смерти Мусайиба он был рядом? Бедный… каково же ему пришлось?..

Марьям, заметив, что я отошла, обернулась и подозвала меня к себе. Я подошла к ней и встала рядом, увидев, что и она, и Мансуре-ханум плачут. Сквозь слёзы Марьям сказала:

– Мусайиб и Али были очень близкими друзьями. В последнее время он очень часто приходил к нам домой и стал для нас родным братом, а мама не отделяла его от своих сыновей.

Воздух на кладбище был очень тяжёлым, небо затянули чёрные и серые облака, и казалось, будто все мертвецы встали из своих могил и передвигались посреди нас. Пребывая в этой атмосфере, я переполнилась желанием присесть где-нибудь в одиночестве и вдоволь наплакаться.

Я вспомнила о дяде Мухаммаде и так захотела, чтобы нам пришла хоть какая-то весточка от него. Мы ведь даже не нашли его тело… Мама тоже плакала так горько, что я не понимала, по кому она плачет больше: по дяде Мухаммаду или по Мусайибу.

Толпа постепенно тронулась с места, направляясь за мужчинами, нёсшими табут, в котором лежал покойник. Голоса людей, произносивших слова «ла илаха илла-ллах», гремели по всему кладбищу. Царившая вокруг атмосфера скорби словно говорила о том, что в этом табуте лежал сын всей этой толпы, горячо его любившей. Люди выкрикивали:

– Этот истерзанный цветок стал жертвой во имя рахбара[21]! Во имя погребения мучеников приди, о Махди! Приди!

Я посмотрела на Марьям, стоявшую в стороне, и увидела, что она держит за руку Мансуре-ханум и даёт ей чашу с водой. Приблизившись к ним и увидев побледневшее лицо её матери, я поняла, что той стало плохо, и очень испугалась.

Марьям сказала мне:

– У мамы больные почки. Ей нельзя нервничать.

Мама, Ройя и Нафисе тоже подошли к нам и стали предлагать всё возможное, чтобы как-то облегчить состояние Мансуре-ханум. Церемония прощания с мучеником ещё не подошла к концу, но мы все решили уйти с кладбища и отправились к площади имама Хомейни, главной площади города. Мансуре-ханум к тому времени стало лучше, и во время прощания она и мама договорились, что в среду они придут к нам домой и вместе отправятся на рынок для совершения покупок к свадьбе.

Вечером, когда мы с сёстрами уже были в нашей комнате и занимались своими делами, папа, смотревший телевизор, неожиданно крикнул:

– Девочки! Али-ага!

Центральное телевидение Хамадана показывало документальный фильм о фронте. Али сидел на холме и рассказывал репортёрам о дороге Умм аль-Каср и о солдатах, которые там погибли. Он говорил о том, что вражеские самолёты, бомбящие зоны боевых действий, иногда сбрасывают на солдат куски железа, камни и мешки с песком.

Мы все внимательно смотрели на экран телевизора. Единственной, кто не мог проявить свою радость, была я.

На следующий день, когда папы не было дома, раздался стук в дверь. Нафисе, которой тогда было шесть лет, отправилась открывать и, вернувшись, сказала мне:

– Сестра, пришёл Али-ага!

Мама надела чадру и побежала к дверям, но сколько бы она ни приглашала Али зайти в дом, он так и не вошёл. Я надела одежду и чадру, выглаженные с утра, и вышла вместе с мамой. Увидев Али и Мансуре-ханум, стоявших у ворот, я поздоровалась. Али, на котором, как и прежде, была военная куртка, не поднимая головы, тихо ответил на моё приветствие и посадил нас всех в машину марки «Рено», которая принадлежала его другу. Мансуре-ханум села на переднее кресло, а мы с мамой расположились на задних. В тот день через зеркало я впервые увидела голубые глаза Али.

Ночью шёл дождь, поэтому улицы были чистыми и мокрыми, а погода – мягкой и весенней. Али припарковал машину на улице Шариати недалеко от площади Имама и молча, держа руки в карманах, повёл нас к рынку Музаффарийе. Мне тоже нечего было сказать.

Когда мы дошли до рынка, он встал рядом со мной и так тихо, что я еле расслышала, сказал:

– Захра-ханум, я прошу прощения. В Хамадане нам лучше не ходить вместе. Возможно, кто-то из семей мучеников: мать, жена или дети, – увидев нас вместе, может расстроиться.

– Да, конечно, – кивнув головой, понимающе ответила я.

– Сначала пойдём выбирать кольцо, – обратилась ко всем Мансуре-ханум.

Все ювелирные магазины, кроме двух-трёх, были закрыты. Мы зашли в тот, который располагался в центре рынка Музаффарийе, и Мансуре-ханум сразу сказала продавцу:

– Мы ищем обручальное кольцо.

Продавец положил перед нами декоративную подставку с кольцами, и Мансуре-ханум обратилась ко мне:

– Фереште, выбирай.

Просмотрев все кольца, я потянулась к самому нежному и простому колечку и надела его на безымянный палец. Мама и Мансуре-ханум посмотрели на кольцо у меня на пальце, тогда как внимание Али было привлечено чем-то другим. Я подумала, что он наверняка вспоминает о своём товарище Мусайибе.

– Фереште, дорогая, – сказала Мансуре-ханум. – Это кольцо слишком скромное, выбери что-нибудь другое.

Мне так хотелось, чтобы Али тоже оценил мой выбор, но, посмотрев на него, я поняла, что он полностью погружен в печальные мысли. Мансуре-ханум продолжала настаивать, чтобы я выбрала кольцо получше. Я всё ещё ждала, что Али выскажет своё мнение, и про себя сказала: «Пусть будет так, как он скажет», – но Али продолжал молчать. Я всё же выбрала первое кольцо, сказав, что это моё окончательное решение. Мансуре-ханум что-то шепнула на ухо Али, и он подошёл к продавцу, чтобы обсудить с ним цену. Взвесив кольцо, продавец сказал:

– 2500 туманов.

Али отсчитал деньги и положил их на стеклянную витрину. Продавец выдал чек и, положив кольцо в маленькую розовую коробочку, сказал нам:

– Поздравляю. Желаю вам обоим счастья.

– Спасибо. Теперь пойдём покупать одежду, – радуясь, объявила Мансуре-ханум.

Я мельком взглянула на Али, всё ещё державшего руки в карманах: он показался мне радостным, но было заметно, как он стесняется. Мансуре-ханум сказала нам:

– Хочу купить белый костюм, а свадебное платье купим летом, ближе к торжеству.

– Мне не хотелось бы надевать белое в такие дни, – робко ответила я.

– В какие дни?

– Ведь погиб друг и соратник Али. Он сейчас в трауре.

– Смерть и жизнь идут рука об руку, – ответила Мансуре-ханум, посмотрев на Али. – Мусайиб, став мучеником, отправился в место, которого он заслуживает, и я думаю, что он там счастлив. Живой человек должен жить. Мы ведь вчера договаривались не о свадьбе и её праздновании, а ты становишься невестой раз в жизни, поэтому должна сполна испытать радость этого события.

Я опустила голову и больше ничего не сказала, но, незаметно подойдя к маме, шепнула ей:

– Мама, ты не соглашайся. Я не надену свадебное платье. Мне больно видеть Али таким, такое ощущение, что он и сегодня через силу поехал с нами за покупками.

– Хорошо, – тихо ответила мама. – Ты уже больше ничего не говори. Я всё исправлю.

Пообщавшись с матерью Али, она смогла отговорить её от идеи покупать белое.

– Давайте тогда купим хотя бы зеркало и подсвечник, – сказала Мансуре-ханум.

Чтобы посмотреть зеркала и подсвечники, мы отправились в самое начало рынка и зашли в магазинчик, где продавали люстры, напротив лавки с зеленью.

– Тебе что-нибудь нравится? – спросила меня Мансуре-ханум.

Я остановилась перед самым дешёвым зеркалом и простым подсвечником и спросила:

– Это сойдёт?

В магазине кроме нас, продавца и его ученика, больше никого не было. Мансуре-ханум взглядом попросила Али подойти и посмотреть на мой выбор. Поняв, почему я выбрала именно эти зеркало и подсвечник, он показал на другие и спросил:

– А что вы думаете насчёт этих?

Они и вправду были очень красивыми, покрытыми всевозможными цветами и украшениями и, должно быть, дорого стоили. В то время такие зеркала и подсвечники только появились в продаже и быстро вошли в моду.

– Сколько они стоят? – спросила я у продавца.

– 3500 туманов.

– Это очень дорого, – сказала я Али. – Зеркало и подсвечник – не такие важные вещи, чтобы тратить на них столько денег. То зеркало и подсвечник, которые выбрала я, разве не подходят? Только жаль, что нет круглого зеркала.

Продавец, который стоял в ожидании нашего выбора, услышав меня, ответил:

– У нас на складе есть и круглое зеркало.

Он тут же позвал своего ученика, который в тот момент устанавливал новую люстру, и попросил принести круглое зеркало той же модели, что выбрала я. Вскоре молодой человек вернулся с аккуратно завёрнутыми зеркалом и подсвечником и протянул их нам. Мы заплатили за всё 1000 туманов и вышли из бутика.

По настоянию Мансуре-ханум мы купили ещё чёрную сумочку на выход, отрез белой ткани для чадры, которую хотела сшить мама, белую блузку в чёрно-красную полоску вместо платья невесты и пару туфель.

Мама купила для Али отрез тёмно-синей ткани, чтобы портной сшил из неё костюм, на который Али так и не нашёл времени.

Ближе к полудню Мансуре-ханум заметно устала, и Али отправился за машиной. Вначале он высадил свою маму, а затем нас. Подъезжая к дому, мы уговаривали его зайти, но он так и не согласился. Несмотря на то, что за всё время на рынке он произнёс лишь несколько фраз, во время прощания он улыбнулся мне и сказал:

– Захра-ханум, я прошу у вас прощения. День прошёл не очень хорошо… Дело в том, что у меня совсем не было настроения, мне плохо…

Когда он уезжал, у меня к горлу подкатил ком… Мне так хотелось, чтобы он остался у нас на обед, потому что я знала, что мы могли бы его отвлечь и поднять ему настроение. Папа сел бы рядом с ним и пообщался, мама старалась бы его разговорить, а Нафисе обязательно бы рассмешила. Я так хотела, чтобы он остался, чтобы как-то успокоить его израненное сердце…

В среду 26 марта я заболела. Мама очень беспокоилась из-за моего самочувствия и настояла на том, чтобы отец отвёз нас в больницу недалеко от нашей улицы. Врач в отделении скорой помощи диагностировал пищевое отравление. Мне поставили капельницу и сделали укол, и через несколько часов мы вернулись домой с пакетом лекарств.

Не знаю, было ли это связано с отравлением или переживаниями из-за завтрашнего бракосочетания, но я долго не могла уснуть. Утром, проснувшись и увидев своё отражение в зеркале, я испугалась: лицо у меня пожелтело, под глазами появились большие отёки, и было такое ощущение, что под кожей не осталось ни капли крови.

Дома никого не было, за исключением отца, одевавшегося, чтобы выйти. Наш дом не был похож на дом, в котором скоро состоится бракосочетание двоих молодых людей.

– Папа, где мама?

– Сын Рустами-аги[22] и его племянник[23] погибли, – беспокойно ответил отец. – Она отправилась на поминки.

Дом братьев Рустами, женившихся на двух сёстрах, находился напротив нашего. Папа говорил, что сыновья обоих братьев пропали без вести во время военной операции «Ва-ль-фаджр-8». Услышав эту новость, я почувствовала себя ещё хуже.

Я думала о нашем празднике, который должен был состояться после обеда, и о семье Рустами с их двойной потерей. Тяжело было думать о свадьбе, я плакала: они ведь были нашими соседями, и мысли о боли родителей, потерявших сыновей, сжигали мне сердце.

Было 11 часов дня, а в нашем доме до сих не было и признаков подготовки к праздничному мероприятию. Мы все были поражены новостью о том, что случилось с семьёй Рустами.

Мама бегала между двумя домами, а я решила заняться готовкой на кухне, как вдруг услышала голос Нафисе со двора:

– Фереште! Тебя зовёт дядя Махмуд!

Я выключила плиту и побежала во двор, где рядом с мамой стоял дядя и о чём-то с ней беседовал. Увидев меня, он раздражённо воскликнул:

– В чём дело?! Почему ты до сих пор ничего не подготовила? Почему не готова скатерть?!

Я удивлённо посмотрела на него и пожала плечами.

– Что это значит?!

– Откуда мне знать? Мне никто ничего не говорил.

– Уже 11 часов! – воскликнул он, посмотрев на часы.

– Дорогой Махмуд, наши соседи, семья Рустами, потеряли двух сыновей, – вмешалась мама.

Дядя торопливо пошёл к калитке и, побледнев, не в силах сдерживаться, крикнул.

– А вы что, планировали заказать оркестр и начать развлекательную музыкальную программу?! Фереште, беги и приведи в порядок гостиную до моего возвращения!

Сказав это, он выбежал на улицу, а мама поспешно достала из комода свёрток и молитвенный коврик, который она постелила в сторону киблы. Она дала мне подставку и Коран, велев аккуратно всё разложить.

Я протёрла новые зеркало и подсвечник, лежавшие в коробке, и поставила их посреди скатерти. Подставку с Кораном я установила напротив зеркала так, что зелёный переплёт Корана отражался в нём.

Ройя вошла в гостиную, неся в руках вазу с живыми цветами, завёрнутую в подарочную упаковку.

– Это передал Али, – сказала она.

– Он зашёл в дом? – спросила я.

– Нет, он с мамой отправился в дом Рустами-аги.

Я взяла у неё вазу с цветами и поставила на скатерть. Теперь в зеркале отражались ещё и цветы, розовые и белые. Я подумала, что нужно было и мне пойти вместе со всеми, чтобы принести соболезнования.

Через некоторое время вернулся дядя Махмуд с цветами, пакетами сладостей и разных декоративных предметов, которые он принёс из своего дома, и аккуратно разложил на скатерти.

Своим приходом и недовольством дядя всё поднял вверх дном. Папа периодически возвращался домой то с коробками фруктов, то с шоколадом и тут же бежал за новыми покупками, о которых просила мама. К обеду приехала бабушка и, увидев меня, возмущённо спросила у мамы:

– Ваджихе, вы что, не отвели Фереште в салон красоты?!

Мама, вскользь посмотрев на меня, пожала плечами.

– Давай, вставай. Я такую невесту ещё никогда не видела, – сказала недовольная бабушка. – Быстрее. Давай хотя бы приведём в порядок твоё лицо.

У мамы были золотые руки, она не просто была швеёй, но и хорошо разбиралась в стиле и моде. Занимаясь укладкой моих волос, она рассказывала бабушке, что до обеда вместе с Али ходила в дом мучеников Рустами, где они оба спросили согласия на проведение нами мероприятия. Али-ага сказал нашим соседям, что мы не собираемся пышно отмечать наш праздник, но нам очень важно их одобрение.

После того как мама привела в порядок мои волосы, я надела новую длинную рубашку, которую купила мне Мансуре-ханум, но, увидев меня в ней, бабушка возмутилась:

– Что это ты надела? Вы не купили свадебное платье?

– Этого достаточно, бабушка. Эта одежда подходит для нашего скромного свадебного мероприятия. Видишь, эти чёрные полоски говорят о трауре.

Покачав головой, бабушка поворчала на меня, но мама жестом дала мне понять, чтобы я не возражала и молчала.

Сразу после обеда пришли гости: тёти, дяди и их жёны, а также другие родственники, которых мы пригласили. В половине четвёртого приехал Али со своей семьёй, они привезли большой торт, который мы сразу поставили на нашу праздничную скатерть. На женихе в тот день были всё та же военная куртка, коричневая рубашка и зауженные книзу штаны.

Надев белую чадру с маленькими синими цветочками, я сидела на полу перед скатертью, а женщины расположились вдоль стен. На несколько минут в комнату вошёл Али, который хотел сесть рядом со мной, но, увидев собравшихся вокруг женщин, вышел и отправился в помещение, где сидели только мужчины. Дядя Махди ходил по всем комнатам и фотографировал нас.

Когда, по старой иранской традиции, Марьям покрошила на меня кусочки сахара, мы услышали, как в одной из комнат мужчины громко произнесли салават и засмеялись. Мама вышла, чтобы посмотреть, откуда доносятся чужие голоса, а за ней отправились Мансуре-ханум и Марьям. Вернувшись, Марьям сказала:

– Это друзья Али. Он их не приглашал, но они сами откуда-то узнали обо всём.

– Амир говорит, что кто-то из друзей Али прознал о свадьбе и сообщил всем эту новость, – радостно сказала Мансуре-ханум. – Они проследили за нами и спрятались на соседней улице. Как только мы вошли, они вслед за нами, произнося «Йа Аллах! Йа Аллах!» зашли в дом. О Аллах, благодарю тебя за то, что Али окружён такими друзьями!

Мы также слышали голос дяди Бакира, читавшего стихи:

С приходом друзей Али атмосфера в доме заметно изменилась. Голоса мужчин, коллективно произносящих салават Пророку, расшевелили скованных и сдержанных женщин. Последовав примеру мужчин, они заметно оживились и тоже принялись провозглашать салаваты.

Спустя некоторое время мама, стоявшая возле дверей, сказала:

– Сейед начал читать хутбу для заключения брака.

В сердце появилось странное ощущение. Это чувство я обычно испытываю перед утренним азаном во время поста в месяц Рамадан. Я стала читать молитвы и попросила Бога о нашем счастье и о том, чтобы Он дал нам возможность вместе отправиться в паломничество в Мекку и Кербелу. Затем я начала читать Коран, лежавший рядом на подставке.

Так как невеста не может присутствовать в помещении, где сидят одни мужчины, дядя Ахмад был назначен моим представителем в мужской части собрания и вместо меня на вопрос о согласии заключить брак отвечал «да». Через некоторое время он зашёл в комнату с большой тетрадью, где регистрируются государственные браки, и со свидетельством о заключении брака и показал мне, где необходимо расписаться. Мама позже сказала мне, что наш шариатский брак был заключён известным аятоллой Наджафи[24].

Снова по всему дому раздались голоса мужчин, произносящих салават Пророку Мухаммаду. Мама, стоявшая у двери, обратилась ко всем:

– Внимание! Сюда идёт жених!

Женщины тут же поправили чадры и привели себя в порядок. В комнату вошли Али, дядя Махмуд и папа.

Али сел рядом со мной и тихонько, стыдливо поприветствовал меня, спросив, всё ли у меня хорошо. Дядя Махмуд положил мне на колени большую тетрадь и указал на те места, где необходима моя подпись.

Марьям взяла со скатерти кольца и протянула их Али, он, в свою очередь, взволнованно взял их и надел мне на палец правой руки, поскольку сам сидел слева от меня.

– Не на эту руку. Надо надеть кольцо на левую, – тихо шепнула ему я, протягивая левую руку.

Покрасневший Али снял кольцо с моей правой руки и надел на левую.

Папа, ранее купивший серебряное кольцо с агатом для Али, надел его ему на палец и протянул ему ещё одну коробку, в которой лежали часы. В прошлом году, когда мы всей семьёй совершили малый хадж в Саудовскую Аравию, папа купил эти дорогие часы фирмы «Радо» для своего будущего зятя.

В какой-то момент я посмотрела в зеркало и случайно поймала взгляд Али, смотревшего на меня. Встретившись с ним взглядами, я застеснялась и, отведя глаза, опустила голову. Это был первый раз, когда Али рассмотрел меня вблизи.

* * *

На следующий день мы с сёстрами занялись уборкой дома. Моё недомогание ещё не совсем прошло, и я чувствовала слабость. Ближе к обеду, вернувшись домой из цеха, мама сказала нам, что утром, когда мы все спали, приходил Али и пригласил нас вечером на религиозное мероприятие, которое они проведут в своей квартире.

В тот вечер всей семьёй мы впервые отправились домой к Али. Перед их подъездом висела табличка с надписью «Организация “Путь мученика”». Основателями этой организации были Амир и Али, и в тот день состоялось первое мероприятие, которое они организовали у себя дома.

Квартира находилась на четвёртом этаже многоквартирного дома при училище, она имела площадь 130 кв. м, и три спальные комнаты. Мероприятие, которое в ней проводилось, было преимущественно мужским, а в женской части собрались лишь я, мама, мои сёстры, Мансуре-ханум, Марьям и Мунире-ханум. В тот вечер я поняла, что родители Мансуре-ханум, которых в семье звали Хаджи-баба и Ханум-джан, её единственная сестра – тётя Фатима и брат – дядя Мухаммад, который был очень похож на Мансуре-ханум, жили в Тегеране. Марьям в свою очередь была засватана за молодого человека, который жил по соседству с Ханум-джан и работал в Министерстве иностранных дел. Было решено, что после их свадьбы, которую планировали сыграть летом, они тоже переедут в Тегеран.

Али пришёл в комнату, где мы сидели, и поприветствовал нас. Было заметно, что он рад нас видеть. После этого мы не видели его вплоть до окончания мероприятия, после которого он отвёз нас домой на машине своего друга, а во время прощания, подождав, пока папа зайдёт в дом, обратился к моей маме, сказав:

– Хаджи-ханум, завтра мы с Махмудом и его женой хотим поехать в Кум. Вы позволите Захре поехать с нами?

– А её отцу вы уже сказали? – сделав паузу, спросила мама.

– По правде говоря, нет. Мне было неудобно, и я как-то не решился.

– Хорошо, – улыбнувшись ему в ответ, сказала она. – Я сейчас сама поговорю с ним. Приходите завтра, если он разрешит, то сможете забрать её.

Али больше ничего не сказал и, попрощавшись, уехал. Мама же получила согласие отца и ночью собрала для меня маленькую сумку, положив туда кое-что из одежды, а также чадру для намаза, полотенце и паспорт. Рано утром она разбудила меня на намаз и дала напутствия в дорогу.

Мы завтракали, когда раздался звонок в дверь; папа открыл её и, кроме Али, увидел дядю Махмуда и его жену. Мама обрадовалась и принялась давать советы в дорогу. Папа тем временем отправился за Кораном и, подойдя к воротам, прочитал молитвы, а затем, по мусульманской традиции подняв Коран над нашими головами, пропустил нас под ним, желая нам доброго и безопасного пути.

Для поездки Али одолжил у своего друга старую машину марки «Пейкан». Он сам сел за руль, дядя – на переднее кресло, а мы с женой дяди устроились сзади. По старой иранской традиции, как только наша машина тронулась в путь, мама вылила вслед нам воду.

В пути я беседовала с женой дяди, а Али общался с дядей Махмудом. Посреди пути дядя начал рассказывать анекдоты и делиться разными воспоминаниями. Мы столько смеялись, что даже не заметили, как доехали до города Саве. Там мы зашли в ресторан и заказали рис с шашлыком, но, так как я сидела перед Али и очень смущалась его, то поела лишь немного.

Не знаю почему, но жена дяди тоже ела очень мало. Тем временем дядя Махмуд за столом искал новую тему для разговора и, заметив, что мы не едим, сказал:

– Али! Вообще не переживай. С такими экономными жёнами мы через год накопим столько денег, что сможем позволить себе и в хадж поехать.

Затем он взял шашлык с тарелки жены, положил себе и с аппетитом принялся есть, добавив:

– Конечно, мы будем толстыми! Ты посмотри на них! Они же ничего не едят.

Дядя всё продолжал нас смешить, а мы не переставали радоваться его шуткам и весёлому настроению. Ближе к вечеру, приехав в Кум, мы первым делом принялись искать отель и довольно быстро его нашли. Там у нас попросили удостоверения личности и, увидев, что в моём паспорте и в паспорте жены дяди нет фотографий, не захотели принимать. Сколько бы Али ни уговаривал служащих отеля, всё было бесполезно. Нам пришлось обратиться в отделение полиции, где только через три часа нам удалось получить удостоверение, подтверждающее, что паспорта действительно принадлежат нам. С этим удостоверением мы вернулись в гостиницу, где нас теперь приняли и зарегистрировали. Дядя и Али, захотевшие первым делом избавиться от чемоданов, поднялись наверх в номера, чтобы оставить вещи там, а мы с дядиной женой ожидали их в холле на первом этаже.

Прежде всего мы захотели отправиться в храм. Дядя с женой шли впереди, а я и Али молча следовали за ними. В тот момент я вспомнила о просьбе Али не ходить вместе на людях и замедлила шаг. Али шёл впереди и каждый раз останавливался, ожидая меня. Я постоянно отставала от него, и в конце концов он спросил:

– Ты устала?

– Нет. Вы же сами попросили меня не ходить рядом с вами… из-за семей мучеников… Помните?

– Да, но ведь я имел в виду Хамадан, – улыбнувшись, ответил он. – А в этом городе нас никто не знает.

К полуночи мы вернулись в отель и поднялись на второй этаж, где дядя и Али забронировали нам номера. Когда дядя доставал из кармана ключи от комнаты, я с ужасом осознала, что не знаю, где буду ночевать. Я была в смятении и испытывала какое-то странное чувство: очень стеснялась и чувствовала себя уязвимой и беззащитной. Открыв дверь своего номера, дядя предложил жене войти. Умоляющим взглядом я посмотрела на неё, призывая забрать меня с собой, но она, словно не замечая моей просьбы, пожелав спокойной ночи, вошла в номер.

Али, открыв соседнюю дверь, посмотрел на меня и, указав внутрь, предложил:

– Пожалуйста, проходи.

Мне пришлось войти. Чувство тревоги и опасения не покидало меня, ситуация показалась настолько эмоционально тяжёлой, что, войдя в комнату, я тут же села в кресло у окна: у меня задрожали ноги. Али в этот момент делал вид, что увлечён рассматриванием интерьера. Я осмотрелась: в номере были маленький холодильник, телевизор, два кресла и две раздельных кровати, между которыми стоял стол.

– Ты не устала? – спросил Али.

– Нет, – резко ответила я.

Будто догадываясь о моих душевных переживаниях, он, засучив рукава рубашки, зашёл в ванную.

Прошло какое-то время, но Али всё ещё не выходил. Я встала и подошла к окну, вид из которого меня полностью заворожил. Из нашего окна виднелись купол и минареты храма Святой Масуме[25]. Мне стало настолько спокойно и хорошо на душе, что я не могла оторвать от них взгляда.

Несмотря на позднее время, улица была полна движения. Проезжали бесконечные ряды машин с включёнными фарами, а толпы людей поспешно направлялись в сторону храма. Неоновое освещение и разноцветные мигающие гирлянды магазинов, продававших традиционную кумскую сладость сохан и сувениры, освещали всё вокруг.

Али с мокрым лицом вышел из ванной и, опуская рукава рубашки, с удивлением спросил:

– Ты ещё не спишь?

– Нет, не спится почему-то.

– Но ведь по тебе видно, что ты очень устала и хочешь спать, – улыбаясь, сказал он. – Мне надо помолиться и сделать кое-какие дела. Если я тебе доставляю неудобство, то могу спуститься вниз.

– Нет, не переживайте насчёт этого.

– Тогда и ты не переживай и ложись спать. Если хочешь, я могу выключить свет.

Не успела я ему ответить, как он погасил свет и приступил к намазу. Воспользовавшись моментом, я шустро сняла чадру, легла на кровать, с головой накрывшись одеялом, и тут же уснула.

Меня разбудил звук азана, который доносился из близлежащей мечети. Уличный свет, заливавший нашу комнату, позволил мне оглядеться вокруг, и я тут же посмотрела на соседнюю кровать. Али на ней не было, а одеяло было застелено. Привстав, я услышала, что из ванной, в которой был включен свет, раздался звук воды. Быстро поднявшись с постели, я надела чадру – и столкнулась взглядом с Али, вышедшим в этот момент из ванной.

– Доброе утро. Ты уже проснулась? Кажется, ты вчера очень устала и уснула, как только легла.

– Да, правда. Я очень устала вчера.

– Мы с Махмудом хотим совершить утренний намаз в храме. Хочешь присоединиться?

– Да, но мне нужно совершить омовение.

– Пока я буду звать Махмуда, у тебя будет время быстренько совершить омовение, – предложил он, открывая дверь.

* * *

Помолившись в храме и проведя там какое-то время, мы позавтракали и выехали в направлении Тегерана. Ехали уже около сорока минут, когда дядя вдруг буквально подскочил и воскликнул на хамаданском наречии:

– Мы же совсем забыли про сохан!

– Что будем делать? Вернёмся? – спросил Али, сбавляя скорость машины.

Услышав сзади наш смех, дядя обернулся и спросил:

– Вы что? Разве можно побывать в Куме и не купить сохан?! Нас же не пустят в Хамадан!

Доехав до ближайшего поворота, Али развернул машину и снова поехал в Кум. Не доезжая до города, мы увидели на трассе небольшие магазины, где и купили несколько коробочек сохана, всё ещё смеясь над своим решением вернуться ради такого пустяка.

Спустя час езды в направлении Тегерана машина неожиданно стала глохнуть и издавать странные звуки.

– Что это с ней? Чего она так закашляла? – рассмешил нас дядя своим вопросом.

Али остановил машину и вышел посмотреть, что случилось с двигателем, дядя присоединился к нему. Устав ждать, мы тоже вышли из машины и спросили:

– Что случилось?

– Ничего. Прилипла к земле и не хочет ехать дальше! – сказал дядя.

Мужчины, завернув рукава, стали разбираться в поломке, а мы, воспользовавшись моментом, решили размять ноги и немного прогуляться. Дул прохладный ветерок, вдали виднелись горы, песчаные холмы и зелёные степи. Шум грузовых и легковых машин, на скорости проезжавших мимо, не давал отчётливо услышать чирикание воробьёв, которые недалеко от нас клевали на земле остатки еды, брошенные путниками, останавливавшимися здесь для пикника.

Через час машина завелась, и мы снова тронулись в путь. Наш транспорт, конечно же, тут же стал новым предметом для шуток дяди, а не успели мы проехать и километра, как машина снова заглохла.

– Я же тебе говорил, что у этой машины ранимое сердце. Вот, смотри, что ты наделал. Она обиделась! – пошутил Али в ответ на возмущения дяди.

Мужчины вышли из машины и принялись толкать её в сторону обочины, а мы, не на шутку забеспокоившись, стали молиться о том, чтобы с автомобилем не произошло ничего серьёзного. На этот раз оказалось, что в баке закончился бензин. Доставая из багажника двадцатилитровую канистру и передавая её дяде, Али сказал ему:

– Больше не шути так над машиной. Лучше беги и наполни канистру, пока я не досчитал до трёх.

Дядя вернулся очень нескоро с полной канистрой бензина, сразу же заполнил бак машины, и мы, не теряя больше времени, снова тронулись в путь.

Кум находится в полутора часах езды от Тегерана, но несмотря на то, что мы выехали рано утром, в Тегеран мы прибыли только в 4 часа дня. Очень сильно проголодавшись и устав в пути, мы решили пообедать в одном из небольших кафе недалеко от площади Азади и заняться поисками места для ночлега. Но, к сожалению, ни один из отелей не захотел нас принять из-за того, что в наших паспортах не было фотографий.

Посовещавшись и подумав о том, как нам быть, мы решили поехать в Карадж – пригород Тегерана. Али сказал, что там система бронирования номеров в отелях не должна быть настолько жёсткой.

Жена дяди от усталости уснула в машине, а я в своём дневнике под датой 30 марта 1986 года делала записи. Оглянувшись и увидев, чем я занимаюсь, дядя тихонько, чтобы не разбудить жену, спросил:

– Что это ты там пишешь?

– Захра-ханум, если ты пишешь о нашем путешествии, то прошу тебя, не пиши ничего плохого, – смеясь, сказал Али. – Лучше расскажи, как всё прошло гладко и хорошо.

– Да! Смотри там у меня. Нельзя писать плохое. Если узнаю, то тебе несдобровать! Лучше напиши о том, какой вкусный шашлык мы ели, как ловко и быстро я нашёл бензин…

Вечером мы доехали до Караджа и сразу же принялись искать отель. К счастью, нам удалось заселиться в одну из гостиниц, где нас согласились принять без фотографий в паспорте. Решив проблему с ночлегом, мы успокоились и задались идеей, поужинав, погулять по улицам Караджа. Дядя с женой при этом старались сделать так, чтобы мы с Али ходили вдвоём: дядя толкал Али в мою сторону, а жена отправляла меня к Али. Мы же, в свою очередь, очень стеснялись и, опустив головы, шагали на расстоянии друг от друга.

Утром мы, наконец, доехали до Хамадана. Али подвёз меня до дома и во время прощания оставил адрес, на который я могла посылать ему письма.