После смерти Мансуре-ханум годы текли так же быстро, как и раньше, но с особой для меня тоской и тяжестью. После того, как она ушла от нас, я стала чувствовать себя ещё более одиноко.

В конце каждой недели мы с сыном приезжали навестить Насера-агу и Хаджи Садега, которые после смерти Али стали жить в одном доме, и всегда справлялись о здоровье Хаджи Садега, которому из-за наследственного заболевания сделали пересадку почки. Хоть мы и продолжали приезжать к ним в гости после смерти Мансуре-ханум, после её ухода возникло необъяснимое ощущение, будто порвалась какая-то нить, прочно связывавшая нас прежде.

В 1998 году в возрасте 11 лет Али начал испытывать боли в желудке и тошноту, из-за чего мы стали водить его по врачам. В результате эндоскопии, УЗИ и рентгеновского обследования выяснилось, что у него язва двенадцатиперстной кишки. Узнав об этом, мы с мамой очень испугались и пришли в полное недоумение от того, как у нашего мальчика, за которым мы так внимательно следили и ухаживали, могло возникнуть подобное заболевание.

Близилась очередная годовщина гибели Али. Он погиб 25 ноября и был похоронен 29 ноября. В течение этих пяти дней мы проводили в честь него траурные мероприятия. Мама, как обычно, была занята приготовлениями на кухне, а я убиралась дома. В это время сын пожаловался на нестерпимо сильные боли в животе и не мог пить даже воду. Из-за похода к врачу нам пришлось отложить проведение наших традиционных поминок.

Я отвела сына в клинику, где врачи, посмотрев снимки, сказали, что его нужно срочно отвезти в Тегеран для получения окончательного заключения. Я одолжила у подруги мобильный телефон, так как не у всех в те времена были личные телефоны, и, сев в междугородний автобус, мы поехали в Тегеран по адресу, который дал нам врач. На протяжении всей поездки Али ничего не мог есть и испытывал сильную тошноту, но, несмотря на боль и тяжёлое состояние, постоянно успокаивал меня:

– Мама, не переживай. Всё будет хорошо.

Какой же трудной была та шестичасовая поездка в Тегеран, показавшаяся нам целой вечностью. Али не мог сдерживать рвоту и пачкал одежду, которую я бесконечно ему меняла.

Поздно ночью добравшись до Тегерана, мы поехали в гостиницу, расположенную недалеко от больницы. Али забрали в отделение скорой помощи как неотложного больного и, сделав анализы, выдали список лекарств, которые необходимо было купить. Папа отправился в аптеку, а мы с Али вернулись в гостиницу, где у него через некоторое время температура поднялась выше 40 градусов. Что бы я ни делала, я не могла её сбить. Собрав в номере все простыни и наволочки, я намочила их в холодной воде и обложила ими Али. Папа, как назло, где-то задерживался и долго не возвращался.

Глядя на измученного сына, который уже больше не разговаривал со мной и не успокаивал, а лежал, закрыв глаза, я, не сдержавшись, заплакала. В отчаянии и не понимая, что мне делать, я позвонила в скорую помощь.

– Прошу вас, помогите. Моему сыну плохо, – в панике говорила я.

– Что у него болит?

– У него очень высокая температура.

– Попробуйте сделать ему компрессы. К сожалению, мы не можем выехать лишь по причине температуры у больного.

– Я очень прошу вас… – плакала я. – Помогите. Я не знаю, что делать.

Через 15 минут скорая приехала. Врач сделал Али уколы обезболивающего и жаропонижающего, но температура не упала.

– Если ему не станет лучше, то вам стоит отвезти его в больницу, – сказал врач. – Я думаю, что там его возьмут в стационар.

После того, как скорая уехала, я вновь стала вытирать ноги Али мокрым полотенцем, а отца всё ещё не было. Абсолютно потеряв голову от переживаний, я в первый раз за многие годы в тоске застонала:

– Али! Где ты?! Заклинаю тебя всем, что тебе дорого! Во имя святой Фатимы аз-Захры сделай что-нибудь. Знаю, что все мы на этой земле грешные, но сейчас ты мученик и находишься на небесах, Бог услышит твои просьбы. Помнишь, как ты хотел, чтобы поскорее родился наш ребёнок, и как торопился узнать, кто это, чтобы дать имя. Так вот… мы дали ему твоё имя. Али, мы теряем нашего ребёнка! О Боже, сделай что-нибудь! Али! Умоляю тебя! Ты всегда всем помогал, так помоги сейчас своему родному сыну! Самое заветное его желание – увидеть тебя в небе, среди звёзд. Али… молю тебя, спустись к нам и помоги. Али! Али… Я хочу лишь, чтобы наш ребёнок выздоровел.

Не зная, что ещё сказать, я лишь воздела руки к небу и в слезах повторяла:

– Али… Али… Али-и…

Не знаю, сколько времени прошло; я легла рядом со спящим сыном и горько плакала, слыша его тяжёлое дыхание. Вдруг, через некоторое время прикоснувшись к его лбу, я почувствовала, что температура начала спадать. Собравшись с силами, я накинула одежду для намаза и стала молиться. Не знаю, сколько ракатов намаза я тогда совершила и сколько молитв прочитала, но точно помню, как после каждой молитвы я подолгу припадала к земле и говорила:

– Али, дорогой, ты же всегда просил меня быть такой же, как святая Зейнаб, и призывал продолжить её путь. Ради Бога и ради тебя самого я буду продолжать жить, как она. Я никогда не буду жаловаться на то, что с нами случилось, не буду обращать внимание на трудности и тяготы… Я всё ещё люблю тебя и бережно храню наши воспоминания. В сердце моём живёшь только ты, моя единственная радость и успокоение. Наш сын – моя память о тебе, которую я все эти годы бережно хранила, не позволяла никакой тёмной тени пасть на неё. Наш сын – часть тебя. Али, дорогой, прошу: попроси Бога вернуть мне нашего сына. Я знаю, что никто не любит нас так, как ты, и всю жизнь была тебе верна. Прошу тебя исполнить этой ночью мою просьбу. Где же сейчас твоя ласковая и заботливая рука? Я очень скучаю по тебе… Мне очень больно!

В ту ночь я плакала столько, сколько плачут люди на протяжении всей жизни. Моё сердце не выдерживало боли, с которой я смотрела на мучающегося сына, уже два месяца из-за болей не ходившего даже в школу. Снова присев к нему, я положила руку на его живот и, поцеловав, сказала:

– Али, я вверяю тебе нашего ребёнка и уверена, что, если бы ты был жив, ты не просто, как все отцы, беспокоился бы о своём сыне, а был бы к нему очень внимателен и заботился бы о нём.

* * *

На следующий день перед визитом к врачу, к которому мы были записаны, Али сделали компьютерную томографию, во время которой из кабинета меня позвала взволнованная медсестра. В испуге я помчалась к сыну и увидела, что его снова вырвало и он сидел в грязной одежде, абсолютно обессилевший.

– Давай поменяем одежду, сынок. Скоро это пройдёт, не переживай.

– Мамочка, мне стало лучше. Боль уменьшилась.

В день годовщины гибели Али мама постоянно звонила мне, рассказывала о том, как проходит траурная церемония, и спрашивала о самочувствии внука.

– У нас всё хорошо, Фереште. Все уже пришли и читают молитву «Тавассуль». Вот, послушай…

И из телефона донеслись голоса женщин, нараспев читавших молитву.

В те минуты я особенно отчётливо ощущала присутствие мужа рядом. Он сидел между мной и сыном и разговаривал со мной.

– Фереште, – говорила мама, – держи в душе намерение во время прочтения этой молитвы!

– Следующий! Госпожа Читсазийан, проходите к доктору, – позвала медсестра.

Доктор Мелекзаде, к которому мы пришли, был ведущим гастроэнтерологом Ирана и большим специалистом в своём деле. Я положила ему на стол папку с историей болезни сына и анализами, но, посмотрев на неё, он сказал:

– Ханум, меня не интересует эта папка. Пожалуйста, подготовьте больного. Сейчас мы ещё раз сделаем эндоскопию в соседней палате.

Заплатив 50 тысяч туманов, что в те времена являлось большой суммой, я подготовила сына к очередной процедуре. Несколько медсестёр подошли к Али и, взяв под руки, повели в другую комнату. Через некоторое время из того помещения раздался голос врача:

– Приведите сопровождающую больного!

Али опять стошнило во время процедуры. Снова переодевая сына, не в силах сдерживаться, я плакала и мысленно разговаривала с мужем:

– Али, дорогой, я же вчера тебя столько просила… Неужели тебе нас совсем не жалко? Ты так жалел иракских пленников, когда отдавал им свою куртку, чтобы им не было холодно… Смотри… Смотри, как сейчас мучается твой родной ребёнок. Мы его теряем, Али… Я знаю, что ты далеко, где-то наверху, и тебе, наверное, незачем о нас думать…

– Читсазийан-ханум, – обратилась ко мне молодая худенькая медсестра с миловидным лицом, – не переживайте так. Не произошло ничего страшного. Всё будет хорошо.

Ласковый высокий голос этой девушки успокоил меня, и я вышла из процедурного кабинета, как вдруг снова зазвонил телефон. Это была мама.

– Фереште, мы сейчас читаем молитву «Джаушан кабир». Ты тоже читай вместе с нами.

Из моих глаз потекли слёзы. Как же мне тогда стало тоскливо, и как не хватало Али рядом. Я так нуждалась в его сильных руках и мужской поддержке. Он всегда был сильнее меня.

– Али, как же рано ты оставил меня одну. Если бы ты сейчас был рядом, мне было бы намного легче. Ты учил меня уповать на Всевышнего… Али, ты ведь рядом? Прошу тебя, если ты здесь… дай о себе знать, явись мне и скажи, что я ещё не вдова. Скажи, что ты не покидал нас и что мученики не умирают, они на особом положении перед Богом. Скажи, что ты всегда рядом и никогда не оставишь нас одних. Скажи о том, как переживаешь за своего сына и как любишь его. Скажи, как ты любишь меня… Али, дорогой, молю тебя указать мне сегодня путь. Я не знаю, как мне быть. Покажись мне…

Вдруг тот же самый нежный голос медсестры прервал мои мысли:

– Читсазийан-ханум, вас зовёт к себе врач.

Я вошла в кабинет эндоскопии, где Али ещё лежал на процедурной кушетке, и посмотрела на доктора, сидящего за письменным столом. Серьёзным и невозмутимым голосом он начал:

– Читсазийан-ханум, у вашего сына нет ничего страшного. В области кишки есть небольшое воспаление, которое можно с лёгкостью ликвидировать при соблюдении простой диеты. Я всё распишу вам. Самое главное, что вам нужно знать, это то, что необходимо избегать сырых овощей и фруктов. Нельзя употреблять злаковые культуры и жидкие супы, разнообразные виды продуктов быстрого питания, зелень и специи… Я выпишу ещё два лекарства, которые также следует принимать в течение двух месяцев.

– Доктор, – сказала я, боясь радоваться и не веря своим ушам, – но в Хамадане по результатам эндоскопии несколько врачей диагностировали моему сыну язву двенадцатиперстной кишки и настаивали на том, что ему необходимо сделать операцию.

– Да, Читсазийан-ханум, – сказал доктор, беря в руки папку с историей болезни Али и кладя передо мной, – эти анализы подтверждают наличие язвы, но я верю результатам своей эндоскопии. Как вы думаете, чему мне стоит верить больше: своим глазам или этой папке?

– То есть вы говорите, что врачи в Хамадане ошиблись или спутали наши анализы?

– Нет, ни в коем случае. Я не говорил такого, однако мы основываемся на анализах, которые проводим сами и которые провели сегодня. Неправильно было бы полагаться на результаты эндоскопии месячной давности.

Больше мне нечего было сказать. Мне лишь всем сердцем хотелось поверить словам доктора Мелекзаде и более ни в чём не сомневаться. Я тут же обняла и поцеловала сына, абсолютно не волнуясь о том, что говорили врачи в Хамадане. Важно было лишь то, что мой сын скоро выздоровеет и что Али защищал нас и оберегал. Я не была вдовой… Я чувствовала, что мой муж, как гора, уверенно стоит за нами и заботится о нас. Мой сын не был сиротой, у него был ласковый отец, который всегда следил за ним. Я испытывала необъяснимое чувство райского счастья от того, что Али ответил мне.

Я крепко обняла сына и вдыхала его запах, который так напоминал мне запах Али, и, закрыв глаза, губами прикоснулась к обручальному кольцу, которое никогда не снимала.