«Вот он я перед вами, на том самом месте, которое вы, уважаемая публика, досточтимые драматурги и одновременно мои товарищи по сцене, отвели для меня. Наконец настал мой звездный час, час столь желанный и страшный: пришло время продекламировать пространный монолог, который авторы спектакля, что мы сегодня играем, приберегли специально для меня. Знайте, это нелегко. Я смотрю на вас, и дрожь бежит по коже. Смогу ли я оказаться на высоте? По силам ли трагику вроде меня сыграть комедию перед труппой профессиональных комедиантов? Удастся ли мне позабавить вас своими идеями? Ведь речь идет именно об этом: о веселье, смехе, счастье.
Вот он я перед вами, людьми особыми, утонченными, обаятельными, образованными и в высшей степени очаровательными (повторю: очаровательными), людьми, поцелованными звездами, людьми, чья единственная миссия в этом мире — быть счастливыми. Когда вы появились на свет, волхвы судьбы даровали вам не золото, благовония и мирру, а иронию, палиндром и каламбур. Какое удовольствие слушать ваши речи! В них говорит само небо. Я внимаю вам и думаю: „Как прекрасна жизнь! Сколько красоты в каждом ее мгновении! А как они одеты! Какая элегантная небрежность! Не то что все прочие, которым, сколько бы они ни старались, никак не удается вытравить из себя нашего предка, первобытную обезьяну <…> Те, чей потолок, при большой удаче, — это быть чуть элегантнее, скажем, моржа…“
Вот он я перед вами, чудесные создания, прекрасные любимцы богов, которых не настигло библейское проклятие о хлебе в поте лица. Ваша жизнь — сплошь игра и удовольствия. Вы рождены быть счастливыми и для этого собрались сегодня здесь. Забава — ваша суть. Вас забавляет этот мир, созвездия, насекомые. Даже экзистенциальная тоска. Все кажется вам забавным. И я в том числе. Все идет в дело, ничто не вызывает у вас отвращения, вы всеядны, циничны и ненасытны — здесь, разумеется, каламбурщик не упустил своего и вставил: „Скорее, ненажратны <…>“, — вы готовы сожрать все человечество во имя забавы <…> и сегодня за основное блюдо у вас я. Ваша ирония позволяет перемолоть, переварить и усвоить любую пищу. Даже написанный мной рассказ, который дала вам Пепита, моя обожаемая Пепита, показался вам забавным. Вы смеялись над обваренным лангустом, мудростью чешуйниц, бюро на улице Пес и путешествием в Бенидорм. С каким смаком вы обсасывали эти подробности. Потому что вам, уважаемая публика, выдающиеся комедианты, безумно нравятся забавные истории. Они увлекают вас за собой, как лошадки на карусели — детей, поднимая и опуская их в ритм музыки. Серьезные же мысли слишком тяжелы, их нельзя оседлать, но, напротив, приходится тащить на своем горбу. Мой рассказ — комическая история! А я-то был уверен, что придумал самую грустную в мире сказку! Я плакал, когда лангуст прощался со своими друзьями. Я понимаю и разделяю боль этих крошечных существ, преследуемых и презираемых всем миром. Чувствую, как постоянно напряжены их маленькие лапки и антенны, их постоянную готовность бежать, скрываться… Бедняжки, бедняжки! Я был бойцом скота и знаю, о чем говорю. Посмотрите на мои руки и мое лицо, в них вся скорбь этого мира.
Известно ли вам, что, как и у пауков из моего рассказа, у меня каллиграфический почерк? Из меня вышел бы отличный писец для бюро на улице Пес. Но каллиграфический почерк нынче не в почете. Скажу больше, в нем видят что-то подозрительное <…>, воспринимают как пережиток нелепой войны с невежеством отважных бакалавров прошлого. Людей другого времени, вышедших из чрева земного. Это непонятное упорство, готовность корпеть, согнувшись над листом бумаги, как крестьянин с мотыгой в поле <…>, вызывает только смех. Теперь в фаворе плохой почерк, знаменующий торжество сумрачного искусства и путаных идей и суждений. Я настаиваю на том, что закат ясных и стройных речей начался с заката эпохи каллиграфического почерка. Вот вам зародыш одной из моих идей, тех самых, с которыми вы так хотели познакомиться. Возможно, и она покажется вам забавной, не знаю. Впрочем, Пепита, моя дорогая и обожаемая Пепита, которую здесь называют Марисе, Марихо и Мариахо, уже поделилась с вами моими мыслями. К чему же повторяться? Послушайте лучше, что приходит мне в голову прямо сейчас, пока я говорю с вами. Потому что где еще, скажите на милость, как не в театре, можно свободно думать вслух, отпустить поводья мысли, дать слово двоим: себе самому и тому зверю, что живет глубоко внутри и обожает поспорить? Позвольте же мне быть откровенным, как каннибалу среди своих. И разрешите дать имя тому спектаклю, который мы здесь с вами играем. Я назову его „Штурм дома любимой женщины“. Узрите и оцените стратегический замысел штурма: марш-бросок, тактический маневр, развертывание основных сил, бесстрашный наскок, смелость и отвага, и все это без какого-либо иного оружия, кроме слов и моей безграничной в них веры. А сейчас вы увидите, на что я способен, сойдясь с противником лицом к лицу», — и здесь я сделал паузу и обвел всех взглядом в поисках первого соперника.
«Взгляните, к примеру, на эту зрительницу, вон ту сеньориту, что сидит на полу, как собачка. Она не стара и не молода, не красива и не уродлива, привлекательна, но беспола и, возможно, девственна. Кроме того, похоже, состоит в родстве с некоей причудливой, давно вымершей породой лошадей. За время обсуждения моего рассказа эта шумная женщина несколько раз взрывалась смехом, который вполне можно охарактеризовать как истерический и нездоровый. Но смеялась она не потому, что ей было смешно, а потому что ее работа — сплачивать группу и напоминать всем своим смехом, на случай если кто-то об этом забыл, что мир создан для развлечений, и не дай бог кому-то омрачить всеобщую гармонию своей грустью. Или вон тот сеньор, этот выдающийся потомок обезьян, роль которого в нашей комедии — напоминать всем, что слова тоже служат для забавы. Повторю: слова тоже служат для забавы. Или, скажем, Пепита и историк, претендент на ее руку и сердце? Они то и дело шушукаются друг с другом. И мы слышим приглушенную музыку тайной беседы. Жужжание пчел. Сладкие причитания двух пастырей».
Я настолько погрузился в свою речь, что не заметил, как собравшиеся начали возмущаться. Но ступор и изумление, вызванные моими словами, не позволили возмущению перерасти в нечто большее. К тому же Фидель, тот самый скрипач, единственный, кто выступил на моей стороне и позже заявил, что все действительно втайне надеялись увидеть и послушать странного чудака, говорящего необычные и забавные вещи, так вот, Фидель пригасил общее недовольство и шикнул на гостей, чтобы те сохраняли тишину. Что же до отца Пепиты, то его, видимо, не посвятили в общую тайну: он озадаченно смотрел на меня, не понимая, о чем я, и то и дело переводил взгляд на остальных, надеясь обнаружить в них такое же непонимание. «Да что это за чепуха?» — пробормотал он себе под нос.
«Позвольте поделиться с вами еще одной моей идеей. И разрешите мне тоже говорить непонятно, коряво. Я гляжу вокруг — и что я вижу? Суетливых рыбок, мельтешащих в полной безопасности в тихой мелководной заводи на могучей огромной реке. Им неведомо, что такое бурный поток, сметающий все на своем пути и топящий корабли, что за чудовища обитают на глубине. Они знают обо всем понаслышке, по далеким отголоскам и слухам, и могут красноречиво и аргументированно рассуждать о многих вопросах, но никогда не откроют дверь на темную сторону реальности. Они слышат где-то вдалеке отзвуки катастрофы, разрушающей наш мир, но продолжают радостно махать плавничками на самой поверхности и берегут слезы для таких же, как они <…> берегут для болезней, похорон, искусства, финансовых неудач и нескончаемых дней, не дающих вернуться к любимым забавам…
Ах, забавы: красивая шапочка, обтягивающие чулочки, сладкозвучная лютня и чарующий голос! Но отчего-то я не слышу смеха, не вижу радостных лиц. Да, нелегко выступать с таким монологом перед людьми сегодняшними, обласканными современным миром, мне, пришедшему из далекого прошлого и не принадлежащему к временам нынешним. Нет, не быть мне на высоте, не дотянуться до столь блистательных комедиантов.
И все же позвольте продолжить мой штурм дома любимой женщины. Слышите лошадь, пущенную в галоп? Это ночной вестник спешит сообщить, что жизнь коротка. Всего один вздох. Мой пессимизм основан на фактах: я никогда ничего не говорю просто так. Как там звали того поэта? Однако это не означает, что жажда бессмертия тщетна. Мы бессмертны, и это благая весть, которую принес нам вестник. Возрадуйтесь! Пляшите под звуки Фиделя. Посмотрите на эти книги, словари и энциклопедии, — и я обвел рукой многочисленные книжные полки до потолка, закрывавшие стены гостиной. — Что они для вас? Есть у меня одна идея, до которой я тоже дошел своим умом, дошел очень давно и не делился ею ни с кем, даже с моей обожаемой Пепитой. Идея темная. Может статься, она покажется вам смешной. Посмотрим. Иногда я размышляю о силе времени, самой могучей и неумолимой силе в мире. Просто невозможно представить себе что-то могущественнее. Но речь идет не о сиюминутном времени. Не о „сегодня“, „вчера“ и „через год“, не о золотой или серебряной свадьбе и даже не столетиях и не о всей жизни человеческой <…>, не о реке, которая впадает в море. Нет, это все ерунда. Я говорю о времени, которое не вытягивается в струнку, а расползается вширь, растекается, выходя из берегов, во всей его необъятности. Но при этом я не имею в виду времени, которое влечет за собой звезды и всю Вселенную, потому что это было бы слишком, вы не находите? Слишком много бессмертия. Такое время невозможно осознать, оно столь огромно, что просто не вмещается в наши умы. И все же мы можем его почувствовать, поймать его слабый отблеск, его присутствие в человеческой истории. Истории, бурные воды которой смывают все: моды, вехи, золотые века, династии <…>, парики и плащи. Она уносит все это и многое другое куда-то очень далеко и возвращает спустя годы в виде жалких обломков, которые, впрочем, тоже могут быть трофеями и поводом для гордости. Вот они, посмотрите на них, — и я снова обвел рукой полки. — Так вот, в часы отчаяния, невзгод, любви и других жизненных перипетий у человека всегда остается возможность найти утешение (и более того, спасение) в том, чтобы броситься в эту бескрайнюю реку и затеряться в водовороте веков и поколений. Почувствовать себя частью чего-то очень большого, великого. И это-то и называется эпосом, называется трагедией. А еще трансцендентальным. Это и есть бессмертие. Уважаемая публика, почтим коротким молчанием память о столь высоких материях, ныне почивших в бозе.
„К чему это все?“ — наверное, задаются вопросом некоторые из вас. К тому, что я давно нырнул в эту реку с головой и потому пришел сюда из прошлого, очень давнего прошлого, не из „тогда“, а из „очень задолго до тогда“. И знаю, о чем говорю. Я властитель далекого королевства, граф, живущий в собственном замке, и сегодня забрел к вам на огонек. Ну же, веселее! Сегодня у нас праздник! Я привел с собой своего шута. Услышьте звон его колокольчиков, смотрите на его смешные проказы. Он всегда говорит правду, непреходящую глубокую истину, но правда эта не для того, чтобы думать, а для того, чтобы смеяться. Забавные истины <…>. Сегодня праздник. Мы уже потанцевали, попели, поели и попили и теперь ведем застольную беседу. Моя философия подобна восточному базару, где можно найти все что угодно. Зайдите туда, и увидите это сами. Посмотрим, смогу ли я подыскать для вас нужный товар. А заодно полюбуйтесь, как ловко играю я словами, расточительно швыряя их налево и направо. В кои-то веки я превратился в богача, раздающего роскошные дары. Пусть каждый сегодня знает, что его запас слов не иссякнет. Слушайте меня внимательно. Слушайте меня так, словно на голове у вас четырехугольная шапочка и вы заседаете в сенате Венецианской республики. На кону стоит фунт плоти, и нож уже занесен. Говорила ли ты нашим гостям, любезная Пепита, моя графиня, что я был забойщиком скота?»
В этот момент что-то коснулось моих ног. Хозяйский кот пришел поластиться ко мне. Потерся о штаны, поиграл со шнурками туфель и принялся покусывать пятку. Я сбросил его с обуви и, возможно, наступил ему на хвост. Кот жалобно взревел и пулей выскочил из гостиной. «Да как вы смеете?! Варвар! Шут!» — выпалила тетка, почти крича, и вскочила на ноги. И, воспользовавшись выгодной позицией, добавила: «Вы пьяны!», сплюнув эту фразу на пол.
«Слышишь, Пепита? — сказал я. — Они говорят, что я пьян, и это правда. Я пьян с того январского дня, когда увидел тебя издалека среди каких-то странных людей, твой блеск <…> и твою скромную неувядающую красоту… Ах, Пепита, обожаемая моя Пепита, слушай, как любовь и гнев говорят во мне. Смотри, куда завели меня мои неверные шаги. Смотри на меня на этом епископском троне, больше похожем на приспособление для пыток, чем на трибуну оратора. Я любил тебя, Пепита. Мои глаза выхватили тебя из толпы с первого мгновения. Я был пьян чудесами, потому что один твой взгляд, одно твое прикосновение, просто твое присутствие меняли этот мир к лучшему. Ты заставляла сиять все вокруг. И я, чтобы доставить тебе удовольствие, чтобы быть на высоте, пытался казаться лучше, чем был на самом деле. Готовил дома темы для разговоров. Составлял свой букетик из слов и фраз и дарил его тебе на каждом свидании. Ты пробудила во мне жажду быть. Я изучал известных художников, запоминал наизусть умные слова, купил себе новые туфли <…>, притворялся писателем и философом, делал вид, что у меня плохой почерк и богемная душа. Ах, Пепита, когда человек неискренен, но не врет и не притворяется, как это назвать? Впрочем, какой я глупец! К чему давать имя тому, что никому не нужно? А теперь я точно знаю, что притворяться было незачем: ты делала меня лучше одним своим присутствием, превращая в писателя, философа, представителя богемы. Просите, и обрящете. Вот что такое любовь. А ты восхищенно смотрела на меня и складывала губки ротиком а-ля „Мари Клэр“. Отпускала мне все грехи своей улыбкой. И вот, опьяненный и ослепленный любовью, я отважился на искренность и поведал тебе мои самые сокровенные мысли, которые не рассказывал еще никому. Встав на колено, преподнес тебе этот дар в надежде, что ты сможешь сделать лучше и его. Я и подумать не мог, что, вверяя тебе свою честь, приношу ее в жертву. Но ты была так прекрасна…» — и здесь я почувствовал, как что-то коснулось моей щеки. Что-то почти незаметное, но этого было достаточно, чтобы отвлечь меня от моей речи. Пепита слушала меня с полуопущенными веками и приоткрытым ртом, то ли завороженно, то ли восхищенно, то ли испуганно. Я посмотрел на пол и увидел кусочек хлеба. Его кинул сорокалетний типчик, эта просвещенная обезьяна, усевшаяся теперь в позу йога и смотревшая в потолок, шевеля губами, словно стараясь распробовать и запомнить все извивы моей речи.
«Видишь, Пепита, они все еще пытаются посмеяться надо мной. И не смущаются твоим присутствием. Теперь я понимаю трагедию коммивояжера Кафки, внезапно превратившегося в насекомое. Ах, Пепита, моя любовь, моя чаровница, мой сладкий кошмар, мое благословенное сумасшествие, моя злая фея, скажи же им что-нибудь, приди ко мне на выручку, объясни им, кто я. Объясни им, к примеру, что сегодня я задаю планку, а все они стали незваными гостями в собственном доме, чужими среди своих. Встань на мою защиту. Расскажи им, кто этот воин, которого сегодня твои друзья вытащили на сцену, чтобы вдоволь поиздеваться и поунижать его при свидетелях, чтобы те говорили потом, когда поползут слухи: „Марсьяль? Да был такой нелепый, трусливый и бесчестный человечишка. Тот еще дурачок“. Ах, Пепита, душенька, я любил тебя больше всего на свете. Помню, как однажды увидел тебя с твоей сотканной из света улыбкой и сшитой из ветра юбочкой. Такую нематериальную, непорочную, не принадлежащую нашему грязному миру <…>. Ради тебя я вышвырнул в море свои последние гроши и превратился в вульгарнейшего из комедиантов… Ради тебя я по доброй воле вошел в сырой и темный коридор, приведший меня сюда, где ты, мой нежный скотобоец, должна была нанести мне добивающий удар… Ради тебя я даже возлюбил ближнего своего и весь мир… Смотри, Пепита, как я сияю сегодня здесь, перед тобой…» Когда я дошел до этих слов, что-то в самой глубине моей души надломилось, вдохновение иссякло и я вернулся в реальность. И тогда расплакался. Второй раз за взрослую жизнь лицо мое покрылось слезами, и я разревелся перед всеми, как ребенок, вздрагивая, трясясь, вздыхая и стеная, расплакался громким и нелепым плачем, высвободившим весь гнев, обиду, злость и жажду мщения, копившиеся глубоко во мне все эти годы. А затем провалился в транс. Пришло время решительного штурма дома моей любимой женщины.