Высокая любовь — действительно катастрофа, и я не устану это повторять. Катастрофа и болезнь. И когда я произношу «болезнь», то знаю, о чем говорю. По-моему, психиатры должны лечить любовь по программам обязательного медицинского страхования, как любую другую душевную хворь. Высокая любовь хороша для песен, фильмов и стихов, но не для жизни. Да, она дает тебе всё и наполняет смыслом, но при этом опустошает и разрушает то, что не имеет к ней отношения и не подчиняется ее высокой тирании. Она судьбоносно обесценила мои отношения и с Кордеро, и с Мерче, и с Наталией, и с Ибаньесом, и с барменшей, и даже с моей матерью: все они отдалились от меня, окутавшись туманом, превратившись в тени и призраки. Да и я сам стал призраком и, страдая от любви, жил оторванным от мира, внезапно оказавшегося чужим и враждебным.

Если раньше мне нравилось поболтать, то теперь я сделался молчалив. В голове моей постоянно крутились какие-то расплывчатые мысли, у которых не имелось ни начала, ни конца. «Да что с тобой, Марсьянито?» — спрашивала Мерче и то щекотала меня, то напевала что-то мне на ухо, то изображала людоеда и корчила смешную недовольную мордочку, пародируя мою хмурую молчаливую физиономию. Но все в ней раздражало меня: ее пошлость, невежество, детские шуточки, вульгарное веселье, обильные телеса, жадность и удовольствие, с которыми она пила и ела, пронзительный смех. Все в ней вызывало во мне стыд и отвращение. Одно то, что рядом со мной такая женщина, делало меня недостойным любви Пепиты. «Что случилось, почему ты такой грустный?», «Почему мы больше не играем в слова?», «Хочешь, сходим в зоопарк посмотреть на змей?», — спрашивала она, а я кривил рот и еще больше погружался в тяжелое молчание, прерывая его лишь для того, чтобы окончить свидание под каким-нибудь предлогом или рявкнуть без повода.

Но как-то раз мы все-таки выбрались в зоопарк, вернее, я отвел ее туда, выбрав зверинец местом для одной из самых классических любовных сцен в истории человечества. Мы сели у вольера с антилопами гну, единственными зрителями нашей драматической постановки, и я, глядя ей в глаза, сказал: «Я недостоин тебя. В глубине души я подонок. Ты заслуживаешь лучшего. Ты слишком хороша для меня». Эти слова стары как мир. Их произносили всегда, ежедневно и ежечасно, и будут произносить до скончания времен. «А-а-а-а! — воскликнула она. — Ты просто нашел себе другую и больше меня не любишь!» Я, как и требовала эта бессмертная сцена, принялся протестовать, оскорбился, будто меня обвинили во лжи, и воспользовался этим, чтобы рассердиться по-настоящему. В общем, вел себя словно законченный комедиант. Мерче, в соответствии со своей ролью, засомневалась, что была ко мне справедлива, устрашилась моего гнева и принялась бормотать неуклюжие извинения, разумеется отвергнутые мной — приободрившимся при виде ее растерянности — на корню. Наконец бедняжка достала из сумки платочек и принялась плакать. На этом представление окончилось.

С этого дня я стал реже навещать мать, чье присутствие и бесконечная болтовня тоже начали раздражать меня, и всячески избегал Мерче. Такое отвращение и стыд (и за себя, и за нее) вызывала у меня моя бывшая любовь.

Вот так любовь высокая уничтожает другую, более приземленную и простую, безжалостно расправляясь, как зверь, со всеми соперниками. В моем случае она смела со своего пути все, что имело несчастье там находиться: спасительную рутину, душевное спокойствие, уверенность в завтрашнем дне. Спалила дотла мой разум и выжгла здравый смысл. Я погрузился в неуверенность, страх, темноту и одержимость.