Не думаю, что у меня получится рассказать вам в деталях о том, как проходили другие наши встречи — о чем мы разговаривали, в каком тоне, что за темы сменяли друг друга и в каком порядке, потому что под гладью неспешной беседы разворачивалась скрытая напряженная борьба за то единственное, что было по-настоящему важно: право любить и обладать предметом любви. Воспоминания об этом столь размыты и запутанны, и мне остается лишь время от времени запускать руку в свалку памяти и извлекать из нее наугад что придется. Вот сейчас я задумался о тех встречах, и на ум мне пришло одно из наших свиданий, на котором я рассказал ей об австралийском муравье-бульдоге. Если разорвать этого муравья пополам, две его половины тут же начинают драться между собой, используя для этого жвала и ноги. Мне запомнилось выражение ужаса и недоверия, нарисовавшееся на лице Пепиты во время моего рассказа. Я достал телефон, открыл в нем поиск и показал ей муравья-бульдога на видео. Продемонстрировал, какой жестокой и безжалостной может быть природа. Пепита вцепилась в мою руку, словно ища защиты, и я держал ее несколько долгих, насыщенных, волшебных мгновений.
Это воспоминание потянуло за собой другие, похожие, вроде тех моментов, когда я рассказывал, на какие хитрости и придумки идут животные, чтобы обмануть добычу. Ранее указывалось, что я обожаю интересные и необычные истории. Но чтобы не оставить впечатление яркого, но пустого собеседника, заранее готовился дома к иным, более высококультурным и занудным темам для беседы: наука, политика, история, религия и много чего еще. Я отправлялся на свидания, как хороший студент на экзамен, вооружившись до зубов знаниями и идеями.
И вот в чем парадокс. Я так и не мог понять, нужно ли мне создавать новый образ или же, напротив, делать упор на своем собственном. Мне хотелось быть веселым и обходительным и развлекать ее легкой и интересной болтовней, но вместе с тем показать и мою подлинную натуру, трагическое трансцендентальное видение жизни, презрение к комедиантам и их наивному детскому смеху. Последнее к тому же вполне свойственно людям творческих профессий и философам. Думаю, и ей хотелось узнать меня получше: она постоянно задавала мне вопросы, подталкивая к тому, чтобы я раскрыл перед ней самые сокровенные тайны моей души, лучшее во мне. А как она меня слушала! Мало говорила и уходила от моих вопросов. Ей больше нравилось выслушивать, улыбаться, добавлять комментарии… У нее имелся богатый арсенал задумчивых, ироничных, взволнованных и удивленных выражений лица… Иногда мои слова приводили ее в восторг, и она складывала губки в ротик а-ля «Мари Клэр»… И вот так, исподволь, подбадривала меня, заставляла чувствовать себя увереннее и свободнее, быть самим собой. При этом я помнил, что всегда могу спрятаться за личину другого.
А еще Пепите понравилась «Моя малая фауна». По ее словам, рассказ получился свежим и оригинальным, исполненным нежности, и она попросила принести почитать что-нибудь еще. В очередной раз я повторил, что рассказ этот не более чем неуклюжая поделка юноши, который только-только открывал для себя мир литературы, и пообещал дать что-нибудь посвежее. А потом, как и планировал, сообщил, что пишу большой роман, работа над которым займет немало времени. Она, разумеется, сразу поинтересовалась, о чем этот роман, и я поделился с ней основой, сложенной по кусочку из сюжетов других романов, найденных мной в интернете, задав интригу, но не углубляясь в детали. Роман назывался «Сущность бытия» и представлял собой историю с философским подтекстом, в которой идеи важнее действия. И конечно же, я пообещал показать ей отдельные фрагменты текста.
Мало-помалу, воодушевленный ее вниманием, я все чаще и чаще отваживался раскрывать ей свое настоящее «я», становясь все более уверенным в себе и гордым. Теперь понятно, что мне не стоило этого делать (повторю: не стоило этого делать), но я поддался искушению покрасоваться перед ней своим особым мнением об окружающем нас мире и жизни. И так, пока моя трусость в очередной раз не толкнула меня на безрассудство: полную откровенность, когда делишься даже тем, что думаешь. Я поведал ей о своей теории обид и о том, как их можно загладить, о благе презрения, о тонкостях того, что такое быть на высоте (даже рисовал на бумаге какие-то схемы), о комическом и трагическом восприятии жизни, о сентиментальном сходстве любви и ненависти… Рассказал об Ибаньесе, барменше и Кордеро… Наконец, открыл ей, что во мне живет могучая разрушительная сила. Последнее чрезвычайно заинтересовало ее, и она буквально засыпала меня вопросами. Я наплел черт знает чего, перемешав правду с выдумками. Ослепленный любовью, совсем утратил контроль над собой и уже и сам не понимал, кем был, когда оказывался перед ней. Не с ней, но перед ней. Любовь разрушила мою личность. То я излагал отвратительные истории из жизни мясобойни — Пепита обожала их, и чем отвратительнее они были, тем лучше, то вещал о Платоне и Кафке, двух более ли менее изученных мною авторах. И все это только ради того, чтобы набить себе цену и заслужить право увидеться с Пепитой еще раз. Словно покорял капризную красавицу заморскими дарами.
Пепита слушала меня с интересом, восхищением и, судя по всему, зачарованно, по крайней мере, так мне казалось. Задавала множество вопросов, стараясь углубить и расширить тему, снова и снова возвращалась к рассказанному и прикусывала губы, пристально глядя на меня, когда я умолкал, словно моля говорить дальше, поведать еще о чем-нибудь.
Как-то раз Пепита спросила, есть ли у меня девушка. Что я мог ей ответить? Мне было стыдно сразу выпалить «нет», это продемонстрировало бы мою ущербность. Стало бы ошибкой. Я поерзал на стуле, давая понять, что вопрос сложный. И потом ответил отрицательно, но в голосе моем звучала тщательно просчитанная неуверенность. Повисло молчание, после чего я продолжил, как бы выдавив из себя, словно мне тяжело об этом вспоминать, что не так давно у меня было что-то вроде отношений, хотя ничего серьезного, по крайней мере с моей стороны. Ведь любовь, не случайная и обыкновенная, а исключительная и трансцендентальная, что случается раз в жизни, да и то не со всеми, а с избранниками удачи, светлыми духом… такая любовь, произнес, вернее, пробормотал я и замолк, прежде чем броситься в философские метания, пытаясь показать, что именно такую любовь я и испытывал к Пепите. Почти признался в этом, но в последний момент страх и инстинкт самосохранения остановили меня.
Но то, о чем умолчал мой язык, выразили мои глаза, лицо, далекие отголоски непроизнесенных слов. Что я сделал потом? А что тут сделаешь? Подталкиваемый отчаянием, я, как наверняка уже догадались мои лицемерные читатели, произнес: «Кажется, у меня где-то была ее фотография». Запустил руку в кошелек, незаметно вытащил фотографию Наталии из специального кармашка и показал ее Пепите. Та осторожно взяла фотографию двумя пальцами, долго смотрела на нее и наконец едва слышно прошептала, как эхо: «Она очень красивая». И уж не знаю почему, то ли чтобы показать, что она не только красива, то ли для того, чтобы окончательно погрузиться в мир обмана и абсурда, я тихо добавил: «Она кардиолог». Убирая фотографию, я воспользовался моментом, чтобы задать ей аналогичный вопрос. Она тоже отвечала неуверенно. Нет, жениха у нее нет, только друзья, и здесь снова в нашем разговоре появились Фидель и Виктор, скрипач и историк. Пепита не сказала открыто, что они претендуют на ее руку, но намекнула на это. Или я сам так решил, потому что как вообще можно не претендовать на руку Пепиты?
Понимаете, на какие унижения я шел ради любви? Моей чести порядком досталось теми славными недобрыми весенними деньками. Теперь мне уже не страшно выставить себя перед другими нелепым посмешищем. Впрочем, я не нелепее всех остальных, любого из вас, даже доктора Гомеса. Но не буду лезть в тонкие материи. Лучше расскажу, какое разрушительное действие оказала на мою жизнь эта нелепая катастрофа духа.