Оставим же Ибаньеса и барменшу, надеюсь, навсегда — разве только они понадобятся нам в самом конце, чтобы рассказать, чем завершились наши отношения, — и вернемся к Пепите. Думаю, мне удастся упорядочить воспоминания, которые толпятся у дверей моей памяти, стремясь всем скопом вырваться наружу.

Я позвонил ей, как мы и договаривались, но поначалу она никак не соглашалась на свидание. Отказывалась под какими-то надуманными предлогами, не называя ни одной стоящей причины. Повторю: ни одной стоящей причины. Да и предлогов-то как таковых почти не было. Она выражала все интонацией, незаконченными фразами, нервным молчанием. Под конец разговора, когда я был уже на грани отчаяния, она сказала мне перезвонить через несколько дней. Так я и сделал, и она снова принялась возражать, но голос ее звучал настолько устало и безвольно, что чувствовалось: она почти сдалась. Тогда я пошел ей навстречу и предложил самой определить место, день, час и продолжительность нашего свидания. При этом старался говорить бодрым, жизнерадостным тоном, словно беседа наша была шутейной и посвящена банальнейшим вещам. И вот после долгих метаний и колебаний мы договорились встретиться в пятницу в семь часов вечера в кафе у ее дома.

Хотя я твердо решил не думать о читателе и докторе Гомесе, снова слышу вкрадчивый вопрос кого-то из них: «А может, она просто не хотела вас видеть и потому отказывалась от свидания?» Поскольку такая вероятность была вполне очевидной, я, разумеется, думал об этом. Но сколько ни анализировал происходившее, размышления раз за разом приводили меня к одной и той же дилемме: она отказывается потому, что не заинтересована во мне, или потому, что протокол романтических отношений требует от нее сопротивляться, чтобы проверить искренность намерений претендента? Впрочем, в любом случае моя любовь к Пепите не оставляла выбора: я должен был увидеть ее, так повелевало мне сердце, голос которого невозможно игнорировать. Если бы только я мог выпутаться из любовной паутины, в которой увяз, сделал бы это, не колеблясь. Скажу прямо: будь проклята тысячу раз та любовь, которая не несет мира и отдохновения!

Я задумался, как одеться на свидание: в классическом стиле или повседневном? На дворе стоял март, начало весны. Наконец я решил облачиться во что-нибудь попроще, посовременнее и помолодежнее. Купил в фирменном магазине дорогущую одежду неброских цветов — куртку, штаны, поло и мокасины — и сразу почувствовал себя энергичным, спортивным, современным, деструктурированным и в то же время элегантным, как сказал мне продавец. Ничего общего с моей обычной скромной, сдержанной манерой. Я говорю это для того, чтобы показать, насколько любовная страсть меняет характер человека и обесценивает его существо. Моя новая одежда была подобна маскарадному костюму, я хотел продемонстрировать нечто такое, что не отвечало моей сути, только внешней оболочке. И эта потеря контроля над самим собой, готовность поддаться искушению стать кем-то другим, отдаться комедийной, праздной стороне бытия стала для меня мрачным предзнаменованием поражения. В отражении витрин магазинов я видел, как уверенно иду навстречу катастрофе («Ты летишь прямо в пропасть, Марсьяль», — говорил я себе). В какой-то момент мне захотелось убежать, исчезнуть навсегда из жизни Пепиты и с ее смертельно опасного горизонта.

Пепита тоже оделась на свидание довольно неформально: потертые джинсы, просторный пушистый оранжевый свитер, тонкий палантин и золотистые балетки. Легкой элегантной походкой, задавая ритм движению своими роскошными волосами и бедрами, она направилась ко мне, уже сидевшему за столиком на двоих. Она казалась такой красивой, изящной и утонченной, что один только ее вид перепугал меня до смерти. Я бы отдал душу за то, чтобы она была не столь очаровательна и привлекательна — чуть поуродливее, пониже и потолще, чтобы волшебство превратило ее в Золушку, на которую не будет претендовать никто, кроме меня, чтобы она была только моей и для меня навсегда. Но жестокая слепая любовь даровала мне именно такую, восхитительную, Пепиту. Или назначила мне ее в качестве кары.

Как прошло наше свидание? Каким получился разговор и, что еще важнее, как протекал другой, безмолвный, таинственный и никогда не обманывающий диалог между нашими душами и, полагаю, телами, пока где-то там наверху, над бездонными глубинами, служащими пристанищем любви, журчали слова?

Мы встретились в элегантном кафе: дорогие бутылки на зеркальных полках за барной стойкой, обтянутой кожей, хорошая деревянная мебель, приятный полумрак, чистота, свежий воздух и удачная планировка. Для начала я поинтересовался у Пепиты о ее семье. Она отвечала спокойно, ничуть не скованно, чувствуя себя совершенно уверенно. Я узнал, что женщинами, сопровождавшими ее в день нашей последней встречи, были ее мать, нянька и тетка, и попросил поподробнее рассказать мне про няньку и особенно тетку. Ранее я упоминал, что ненависть притягивает людей друг к другу и, подобно любви, заставляет интересоваться всем, что происходит в жизни у ее объекта. Пепита рассказала, что тетя, старшая сестра отца, — вдова высокопоставленного чиновника министерства финансов, что детей у них никогда не было, но зато жил кот по кличке Каракуля, что она получила два высших образования по специальности «Романские языки» и «Филология», умела играть на пианино и была женщиной чрезвычайно серьезной, но при этом с тонким и довольно едким чувством юмора. Что же касается няньки, та действительно когда-то сидела с Пепитой, приехала в Мадрид из Эстремадуры и знала множество сказок, песен и кухонных рецептов своего края. В семье ее считали за родственницу. Отец Пепиты работал на серьезной должности в суде, о чем, впрочем, мне было известно.

Я слушал рассказ Пепиты с едва уловимой понимающей полуулыбкой, исполненной глубокого терпения, а если точнее — смирения. Нет, я не чувствовал себя собой. В нужные моменты брови мои изображали удивление, разумеется приятное. Но пока она говорила, я смотрел на нее — такую очаровательную, невозможно соблазнительную — и думал, смогу ли презирать ее в случае расставания или неудачи? Я уже говорил, что при знакомстве с любым человеком пытаюсь понять, до какой степени он может вызывать у меня презрение, и, как правило, легко нахожу повод для него. Но Пепита пугала меня тем, что я не видел в ней ни малейшей слабости, ни одной трещинки, в которую вошел бы клин презрения. Не знаю, было ли тому причиной ее совершенство или же (склоняюсь к этому мнению) ослепляющее действия яда любви, проникшего в мой организм. Тогда я снова задумался о возможности убить ее и даже поднес руку к карману, удостоверяясь, что смертоносный флакончик все еще со мной.

Параллельно я выяснил, что ее мать училась на литературоведа и обожала читать и что сама Пепита с отрочества писала стихи и всегда восхищалась писателями. Кроме того, у нее был младший брат, доучивавшийся в старших классах школы.

Знает ли он, в какой университет пойдет? «В медицинский или ветеринарный, пока еще не определился», — ответила Пепита. Я воспользовался моментом, чтобы испустить глубокий вздох. Как бы я хотел выучиться на ветеринара!

Меня всегда манили природа, животный мир и красивые пейзажи. Ей тоже нравилось бывать за городом. У семьи Пепиты был дом в Эстремадуре, в детстве она часто проводила там лето. Ее отец и тетя были эстремадурцами, а мать и сама Пепита родились в Мадриде.

«Эстремадура — неизведанное сокровище», — глубокомысленно сказал я. Пепита согласилась с моими словами. Будучи специалистом в области продуктов питания, я чуть было не завел разговор о высоком качестве свиней с эстремадурских пастбищ, достоинствах мяса красномастных коров, черешне, сырах, колбасах, мигасе, перунильяс, но, посчитав это темой слишком приземленной, решил сменить направление беседы.

А сама Пепита? Где училась, чем занималась? Пепита рассказала мне, что выучилась на искусствоведа, занималась сбором материала, чтобы написать книгу о цвете и геометрических узорах в современной живописи, и что больше всего ей нравилось рисовать и писать, чему она и планировала посвятить свою жизнь.

Я изобразил восхищенное изумление и рассыпался в похвалах ее прекрасному увлечению, но в глубине души сильно расстроился. Искусство, в целом, оставляет меня равнодушным, что же до современных форм, насколько я с ними знаком, оно представляется мне жульничеством и чистой воды издевательством. Здесь кто-нибудь скажет: «Будь скромнее. Не стоит высмеивать того, чего не понимаешь». Ложь. Почему, интересно, я и многие другие не могут понять современного искусства? Классическое понимают, а современное — нет? Когда я смотрю на хорошую картину, например на «Менины» Веласкеса, то заключаю: «Это вещь красивая, достойная, которой можно восхищаться и которую можно превозносить». Настоящая красота любого заставит склонить голову, и меня — в первую очередь. То же, кстати, относится и к кино и литературе. Мне больше всего нравятся боевики, лучше с драматичным сюжетом, но я умею оценить и хорошую мелодраму, и, более того, приличную комедию. Понимаю даже сложное кино. Например, смотрел по телевизору «Земляничную поляну» Ингмара Бергмана и «Гражданина Кейна» Орсона Уэллса. И хотя разобрался в них не до конца, особенно с первым фильмом, уважаю оба, прежде всего бергмановский, и испытал чувство падения в пропасть, эмоции и страх перед тайной. Мне известно, что такое красота, хотя я лично не верю, что на свете есть красота, за которой не скрывался бы ужас. Но это уже мои проблемы, к делу отношения не имеющие.

Я также понимаю классическую музыку и отношусь к ней с восхищением и уважением. И пусть слушаю ее нечасто, но никогда не пропускаю новогоднего концерта Венского филармонического оркестра. Другой пример. Когда я слушал стихи Гарсиа Лорки, которые совершенно невозможно понять, настолько они необычные и темные, что-то в моем сердце твердило: «Они прекрасны, они ужасны и наполнены правдой». Один мой учитель заставил меня прочитать несколько книг, которые мне понравились, хотя меня сложно назвать ценителем литературы: «Легенды» и «Рифмы» Густаво Адольфо Беккера, «Милосердие» Бенито Переса Галвдоса, «Преступление и наказание» Достоевского, «Жизнь Ласарильо с Тормеса», «О трагическом чувстве жизни» Мигеля де Унамуно и даже «Дон Кихота» Сервантеса. Я открыт ко всему, хотя должен признаться, что испытываю склонность к детективному жанру и сыщикам, исповедующим дедуктивный метод. Но моим любимым чтением, помимо иллюстрированного словаря, остается всеобщая энциклопедия в пяти толстых томах и научно-популярные журналы, наподобие «Ридерз дайджест», увлекательнейшее и полезнейшее издание. У меня дома сотни и сотни выпусков «Ридерз дайджест», купленных с рук. Мне нравится краткость изложения и многообразие, что, как надеюсь, вы успели заметить в ходе моего рассказа.

Вернемся же к нашей истории. Когда я услышал, что Пепита искусствовед да еще и художница, мир померк. Но тирания любви снова велела мне притворяться, приукрашивая новыми штрихами мою личность, и заявить — и это незамедлительно прозвучало, — что, пусть я не слишком соображаю в искусстве, оно всегда пленяло меня — да, да, я использовал именно такое отвратительное слово, и что мне очень хотелось бы посмотреть на ее живопись и рисунки.