Дома в моей памяти всплыло кое-что совершенно неожиданное и удивительное, требующее отдельного анализа. Кое-что приключившееся со мной во вторую встречу с Пепитой. Когда я смотрел на нее, а она глядела на меня своими прекрасными зелеными глазами, распахнув ротик а-ля «Мари Клэр», в голове моей яркой ослепительной вспышкой пронеслось одно воспоминание, причем с такой поразительной четкостью и деталями, что кажется просто невероятным, как целая история со всеми ее подробностями способна уместиться в одно мгновение. Эпизод из далекого отрочества, почти стершийся из памяти, который, однако, вернулся ко мне во всех красках, словно я переживал его заново. И в это мгновение я впервые подумал о том, что должен убить Пепиту.

Дело обстояло так. Когда мне было пятнадцать или шестнадцать лет, среди моих одноклассников выделялся один: красивый, элегантный, стройный, умный, располагающий к себе парень и при этом настоящий лидер. Он соединял в себе все положительные качества, которые только можно представить. Все восхищались им, я — больше всех. Он сам выбирал себе друзей, точнее, тех, кому оказывал честь находиться рядом с ним, войти в его ближний круг. На меня он даже не глядел. Его звали Суарес. Моя одержимость им была столь сильна, что я бы не удовольствовался стать лишь одним из избранных, мое сердце требовало быть его лучшим другом. Его единственным другом. Остаться вдвоем во всем мире, чтобы никто не мог помешать нашей дружбе. Я страдал, видя его в окружении поклонников, но никогда не согласился бы занять место кого-то из них.

И без конца мечтал. Мечтал, что спасу ему жизнь и он станет моим вечным должником. Вытащу его из речной пучины или пожара, героически прикрою собой от убийц, впущу в свой бункер во время ядерной войны. Сколько ночей провел я без сна, строя в мечтах убежище для нас двоих! Я настолько восхищался им, так нуждался в его дружбе и любви, что всерьез подумывал его убить. Ведь если Суареса не станет, думалось мне, я освобожусь от этого беспрестанно мучающего и разъедающего меня изнутри чувства. Пока Суарес оставался частью этого мира и игнорировал меня, я был никем, даже хуже — тем, кого Суарес игнорировал, хотя ежедневно находился рядом. Исчезни Суарес, и я снова смогу стать кем-то, и мне не потребуется его разрешение, чтобы существовать и быть человеком. Я принялся строить планы, как отделаться от него. Не буду рассказывать о них, потому что, разумеется, в жизнь я их не воплотил, но возможность убить его и соответствующие замыслы, роившиеся в моей голове, успокоили меня и дали примириться с самим собой: теперь в моей власти было убить или не убивать Суареса. Это позволяло мне чувствовать себя сильным и значимым и с презрением относиться к свите его прихлебателей — я ведь на голову выше их всех.

Сознавая риск утомить вас очередным отступлением, должен заметить, что с тех самых пор стараюсь никем не восхищаться, ну или не делать этого чрезмерно. Чрезмерное восхищение опасно, от него совсем недалеко до зависти, а значит, и до ее верных оруженосцев — ненависти и мести. Здесь кто-то возразит: «Но ведь зависть может быть и хорошей, белой завистью». Нет. Это всегда только зависть, и никакая она не «белая». Она всегда грязна и опасна. Самый скрываемый из всех грехов, в котором никто не признается. Поэтому-то и была придумана «белая зависть», чтобы можно было сознаться в грехе и сразу же отпустить его.

Хотя я и пытаюсь уберечься от зависти к ближним с помощью презрения, она рождается во мне гораздо чаще, чем мне бы того хотелось. Сродни практически всем людям, я завистлив, и зависть вызывает во мне особое страдание, пожирая меня изнутри, заставляя расстраиваться из-за чужих успехов и радоваться чужим провалам и поражениям. И спастись от этого нельзя, никакого лекарства от зависти не существует. Причем я могу завидовать даже тем, кого ценю. Приведу пример. Когда какой-нибудь мой знакомец, к которому я отношусь с уважением, делает что-то не так, я стараюсь увидеться с ним, похвалить и подтолкнуть и дальше двигаться в этом направлении и не слушать тех, кто пытается направить его на путь истинный. Я люблю превозносить ближнего за его недостатки, что же до его достоинств, то их я ненавижу и завидую им. А потому не говорю про них и избегаю этой темы.

Иногда во мне вызывают зависть не какие-то особые достоинства человека, а совершенно абсурдные и малозначащие вещи: меткое замечание, красивые туфли, элегантный или забавный жест, цветок в петлице… Зависть — странная и непредсказуемая штука. Я могу завидовать незнакомому человеку, выигравшему в лотерею в Австралии, побившему рекорд скорости, знаменитому тенору (притом что не имею к музыке никакого отношения и не способен соревноваться с этим тенором) и даже давно умершим людям, например Флемингу, изобретшему пенициллин, или Манолете. Причем даже не знаю, рад ли я, что последнего прикончил бык, или завидую ему именно потому, что его прикончил бык. Завидую Диогену с его бочкой из-за славы, которую он обрел, не написав ни одной книги, просто потому, что жил в этой самой бочке.

И таких, как я, много, просто они молчат: зависть и лицемерие всегда идут рука об руку. Когда, к примеру, какая-нибудь знаменитость попадает в аварию или заболевает и ее жизнь оказывается на волоске, все желают ей скорейшего выздоровления, шлют пожелания здоровья в «Твиттере» и тому подобное. Но в глубине души многие, если не большинство, втайне надеются, что она умрет, просто потому, что так интереснее, хоть что-то всколыхнет тихие воды рутины и скуки. Поэтому все только и ждут чего-нибудь эдакого, какой-нибудь катастрофы, но только не для себя, разумеется. И я также лелею эту тайную подленькую надежду и, открывая телефон, чтобы посмотреть, как там дела у знаменитости, жду, что ей станет хуже или что она уже умерла. Причем после ее смерти ты на самом деле расстраиваешься и совершенно откровенно плачешь — одно другому не мешает. Но это потом, после смерти. Человек рад несчастьям, пока они происходят с другими. Вопросы добра и зла нередко зависят от того, как настроены два приложения, установленных в нашей совести: «ЗАПОМНИТЬ» и «ЗАБЫТЬ». Любое событие можно «сохранить», «переслать», «удалить», «заархивировать», «переместить в урну», «пометить как важное», «пометить как спам»… Только высокоморальные герои лишены всех этих опций, но я, безусловно, не из таких.

При этом я не считаю себя плохим человеком, по крайней мере хуже прочих. Вполне могу оценить чужие большие и малые достижения, выразить свое восхищение ими и спокойно смотреть на них. И, в общем, довольно объективен. Впрочем, правда и то, что ненавижу многих, да и род человеческий в целом, однако ненавижу и себя самого, не делая никаких исключений и не выделяя свою персону среди прочих. Кстати, заканчивая свои размышления, хочу сказать, что нам надо бы поставить памятник столь притворно презираемому людьми лицемерию за огромную услугу, оказанную им человечеству: во многом именно благодаря двуличию мы до сих пор не поубивали друг друга.

И вот Суарес снова вернулся ко мне. Как видите, мои отступления всегда к месту. В какой-то момент нашей второй встречи там, на Кастельяне, когда я смотрел на Пепиту с любовью, подпитываемой благоговейным восхищением (повторю: благоговейным восхищением), на меня вдруг со страшной силой обрушились воспоминания о том, что я чувствовал еще подростком в отношении Суареса. Мне страстно захотелось, чтобы во всем мире были только я и Пепита. Чтобы разразилась ядерная война и мы с Пепитой остались навсегда запертыми вдвоем в подземном бункере. В этот момент я возненавидел всех мужчин и женщин в мире. Всех. И так же, как и раньше с Суаресом, в моем воспаленном сознании молнией мелькнула мысль «уничтожить». И я подумал об убийстве Пепиты. Если ее не будет, я избавлюсь от невыносимой боли, возникавшей во мне при одной только мысли о том, что я могу потерять ее. Внезапно стало понятно, что без Пепиты жизнь моя лишена смысла. Это было сладкое и вместе с тем страшное чувство. Впервые я по-настоящему ощутил себя не в своем уме.

Посмотрел на нее, и в моей голове промелькнула картина — это была не моя, а какая-то сорвавшаяся с цепи мысль, подгоняемая внутренним зверем, — мой мясницкий нож чисто рассекает ей шею и яремную вену. Образ этот предстал столь реальным и физически осязаемым, что она поднесла руку к шее, и лицо ее исказила гримаса ужаса. Вспомнив этот эпизод, я испугался и подумал, насколько легко человек может превратиться в убийцу.

Суарес и Пепита — два единственных человека, которых я по-настоящему любил за всю свою жизнь. И этого достаточно, чтобы считать любовь одним из моих самых ненавистных врагов. Речь идет не о повседневно пошлой любви, которая встречается гораздо чаще, а о другой, которую можно почувствовать только раз в жизни: единственной, недостижимой, безжалостной, таинственной, трагической, неуловимой. О той любви, которая больше похожа на потребность, на инстинкт, любви властной, приказа которой невозможно ослушаться, любви, какая открывается лишь избранным.

Разница между двумя объектами моей настоящей любви была лишь в том, что к Суаресу я не испытывал никаких плотских желаний, вопреки тому, что наверняка уже вообразили себе мои испорченные читатели. Речь шла о дружбе чисто платонического характера — достойной дочери восхищения. В случае Пепиты, однако, земные страсти грозили превратить мою жизнь в ад. Прежде чем закончить сегодняшний рассказ, признаюсь, что темная сторона моего разума, мой спущенный с цепи непокорный внутренний зверь, зверь алчный и развратный, извелся в мыслях о промежности Пепиты и, страшно сквернословя, в красках представлял себе, как будет обладать ею во всех мыслимых и немыслимых позах. Тетка и нянька, должно быть, почувствовали что-то такое, потому что на мгновение на их лицах тоже промелькнули отвращение и ужас.