Во всей огромной сельджукской державе[156]имелись два крупных медресе – Низамийа[157]в Багдаде и Низамийа в Нишабуре, которые были подобны двум ярким звездам. Все искавшие знания и домогавшиеся света учености устремлялись главным образом в эти два крупнейших учебных заведения. В 450–478 гг. лунной хиджры (1058–1085 гг.) руководителем и главным преподавателем нишабурской Низамийа был Абу-ль-Ма’али Имам аль-Харамайн аль-Джувайни[158]. Его занятия посещали сотни молодых студентов, которые заучивали его лекции наизусть. Среди учеников Имам аль-Хара-майна были три наиболее рьяных и способных юноши, привлекавших к себе особое внимание своего учителя: Мухаммад аль-Газали ат-Туси, Кийахараси[159] и Ахмад б. Мухаммад аль-Хафи[160].
Слова Имам аль-Харамайна об этих трех молодых людях стали притчей во языцех и передавались от одного человека к другому: «Аль-Газали – это волнующееся море, Кийа – свирепый лев, а аль-Хафи – жгучий огонь». Из всех троих наиболее выдающимся и подающим наибольшие надежды казался аль-Газали. Поэтому именно он был светочем и надеждой главного медресе Нишабура.
В 478 г. хиджры (1085 г.) Имам аль-Харамайн умер. Аль-Газали, не знавший до этого времени себе равных, решил служить у просвещенного сельджукского визиря Низам аль-Мулька,[161] вокруг которого собралась целая плеяда ученых и образованных людей. Среди них аль-Газали снискал всеобщую любовь и уважение. В диспутах и дискуссиях он одерживал верх над всеми соперниками. В это время освободилась должность руководителя багдадской Низамийа, которая ждала, когда это место займет достойный преподаватель. Ни у кого не было сомнения, что не найдется более достойного этой должности человека, чем только что прибывший из Хорасана молодой аль-Газали. В 484 г. лунной хиджры (1091 г.) он прибыл в Багдад в зените своей славы и занял кресло руководителя медресе Низамийа.
Аль-Газали достиг высших ученых и духовных званий и санов, какие тогда существовали. Он считался величайшим ученым эпохи и высшим религиозным авторитетом. Он вмешивался в решение важнейших политических вопросов тех дней. Тогдашний халиф аль-Муктадир би-Ллах[162], а после него и халиф аль-Мустазхир би-Ллах[163] относились к аль-Газали с большим уважением. К тому же глубокую симпатию к нему питали великий падишах Ирана, сельджукский правитель Мелик-шах[164] и его могущественный визирь Низам аль-Мульк ат-Туси. Аль-Газали достиг пика своего влияния, и уже не оставалось такой должности, которой он не занял бы. Однако, достигнув наивысших ученых и духовных степеней, которым остальные могли только завидовать, он почувствовал, как в его душе разгорелось пламя, искра которого до этого теплилась на протяжении большей части его жизни, и оно в одно мгновенье словно солому сожгло его благополучное существование со всеми чинами, званиями и великолепием. Во время учебы аль-Газали часто испытывал это таинственное ощущение, лишавшее его спокойствия, убежденности и уверенности, однако стремление превзойти окружающих и прославиться не давало этому чувству проявить себя в полной мере. Когда же аль-Газали достиг апогея мирской карьеры, удовлетворив тем самым свою жажду славы, любознательности и стремление к истине вновь стали давать о себе знать. Ему стало понятно, что те доказательства и аргументы, с помощью которых он убеждал других, были недостаточными для его собственной души, жаждавшей истины. Он понял, что учебы, дискуссий и аргументов мало – необходимы также духовное самосовершенствование, усердие и богобоязненность. Он сказал себе, что одно лишь слово «вино» не приносит опьянения, слово «хлеб» – сытости, а слово «лекарство» – исцеления. Точно так же дискуссии о том, что есть истина и счастье, не дарят спокойствия, убежденности и уверенности. Для познания истины нужно быть чистым и искренним, а это никак не сочетается с любовью к славе и должностям.
В душе аль-Газали началась удивительная борьба. Его мучила боль, о которой не знал никто, кроме него самого и его Господа. Эта изнурительная борьба продолжалась шесть месяцев и стала настолько суровой, что лишила его сна и пищи. Его язык онемел и не мог произнести ни слова. Он больше не мог преподавать и участвовать в дискуссиях.
Аль-Газали заболел и испытывал расстройство пищеварения. Врачи осмотрели его и установили, что его поразил душевный недуг. У него не было никакого выхода. Ему было некому помочь, кроме Аллаха. И Аль-Газали попросил Аллаха прийти к нему на помощь и освободить его от терзавших его внутренних противоречий.
Это было нелегко. С одной стороны, им двигало то самое знакомое с юности таинственное чувство, а с другой – отказаться от великолепия и славы, уважения и популярности казалось очень трудным. Однако в какой-то момент аль-Газали почувствовал, что все титулы и звания потеряли значение в его глазах. Он решил отринуть их. Опасаясь, что люди помешают ему, он никому не сказал о своих планах и покинул Багдад под предлогом совершения паломничества в Мекку. Но как только он выехал за пределы Багдада и сопровождавшие его повернули назад, он направился в Шам и добрался до Байт аль-Макдис (Иерусалим). Чтобы никто не узнал его и не помешал его внутреннему странствию, он облачился в одежды простого дервиша. Он продолжал свое путешествие по свету и по закоулкам собственной души[165], пока не обрел то, чего желал, – полной убежденности и внутреннего спокойствия. Его уединение, размышления и духовные упражнения продлились десять лет[166].