Из изложенных выше материалов можно сделать два предварительных вывода. Во-первых, «исламское возрождение» понимается как возвращение к неизменным досоветским «традициям». Таким оно казалось мне, когда я начинал работать в Хуштады. Только позднее я понял, чтонепрерывность исламских знания и власти в джамаате относится к области представлений о прошлом, историческому нарративу, а не к действительности. Во-вторых, «исламские традиции» завязаны на колхозе. Ислам в северном Дагестане «возрождается» не помимо или вопреки сохранению здесь колхозов, а благодаря им, в институтах, сложившихся в недрах сельской колхозной общины. Чтобы понять связь между исламским традиционализмом и советским наследием горцев, следует обратиться к истории появления и развития «традиционной» общины в Хуштаде. При этом важно отличать историческую действительность от ее отражения в исламских исторических нарративах, не повторяя ошибок поздней советской этнографической школы.

Хуштада не такое уж происламское традиционное селение, сопротивляющееся современным веяниям, как кажется. В большинстве своем хуштадинцы уже не «горцы», а потомки людей, когда-то живших в горах. В 50-70-е годы XX в. две трети их переселились на колхозные кутаны или в города Махачкала и Хасавюрт. За счет массового переселения на равнину население Хуштады в горах почти не изменилось за семьдесят лет: по переписи 1926 г., здесь было 225 хозяйств с 813 жителями, а по переписи 2002 г. – 273 хозяйства с 841 жителем[868]. Из 1737 человек, прописанных в Хуштаде, лишь чуть более половины, 864, продолжали жить в селении. 845 хуштадинцев давно переехали на переселенческие хутора и поселки на равнину. Еще от 800 до 1000 человек, не учтенных современной районной статистикой, стали горожанами. Несколько десятков семей уехали из Дагестана, обосновавшись в Москве и других городах России. Большинство оставшихся в горах переселилось в современные саманные дома в новой части селения, выросшей на бывших террасных полях. За последние четверть, если не треть, века горцев кормит не колхоз, а сезонное сельскохозяйственное отходничество в Ставрополье, Калмыкию и Кабарду, строительные работы в Казахстане. В 1985–1993 гг. хуштадинки подрабатывали на военном заводе в Агвали, а после его закрытия вместе с подростками выращивают и убирают лук на Ставрополье[869].

Под «исламскими традициями» горцев скрывается немало разрывов и драматичных перемен. Изучение архивов показало, что память подвела старожилов Хуштады: джума-мечеть Хуштады на самом деле была закрыта в 1932 г. и открыта только 10 мая 1946 г.[870]. В первой половине 1940-х годов в Дагестане вообще не было легально действовавших мечетей. В годы «застоя» одной открытой мечети на целый район, конечно же, не хватало. Верующие молились в частных домах. Это позволяло лучше скрывать молитвенные собрания от надзора властей. Мне кажется, именно тогда и родился своеобразный архитектурный стиль постсоветских мечетей и молельных домов. Их никак не отличишь от сельских жилых домов среднерусского типа с широкими окнами и двускатной крышей. На мечеть указывает только появившийся в 1990-е годы жестяной минарет наподобие трубы, к которому подвешивают громкоговоритель, через который на улицу транслируется призыв на молитву (азан). В этом стиле построены многие курма в горах и появившаяся в 1993 г. мечеть на кутане Телав. В 2003 г. такую же мечеть из остатков башни возвели в Хуштаде.

Неузнаваемо изменились «традиции» исламского образования и особенно суфизм. Уничтоженное в 30-е годы медресе шейха Хусейна возродить не удалось. Нелегальные кружки алимов 1960-1980-х годов и постсоветские коранические классы давали лишь азы его программы. Новое медресе Мухаммед-Сейида Абакарова в Хасавюрте, превращенное в Университет им. имама Ашари, выпускает имамов мечетей, чтецов Корана и алимов [871]. Но и среди его выпускников мало образованных мусульман. Светская школа уже заменила мусульманскую, массовая поп-культура – книжную исламскую, а русский – арабский. Если в 1886 г. из 739 хуштадинцев лишь один понимал по-русски[872],то сейчас все свободно владеют русским. Арабские рукописи из собраний Хуштады в селении читает лишь один-два алима. После гибели Хусейна цепь накшбандийских шейхов в селении прервалась. Зикр вышел за рамки братства, став общей практикой мусульман, что еще в начале XX в. осуждалось дагестанскими накшбандийскими шейхами как нарушение устоев тариката [873].

Не проще обстоит дело с исламским образом жизни. Многое из того, что ваххабиты клеймят как языческие адаты, а их противники почитают как закон, принятый вместе с исламом, было введено накануне русского завоевания в середине XIX в. или сразу после него. Ярким примером таких «исламских традиций» служат шаровары, которые, согласно шариату, женщины должны носить под юбкой. Хронист XIX в. Хаджи-Али (Гаджи-Али) Чохский сообщает, что эту одежду у багулал ввел Шамиль[874]. Тогда же появился обычай оставлять в курма шаровары, чтобы женщины во время месячных могли надеть их, совершив омовение. Предание, записанное мной в с. Тлондода, показывает, что вводить эту «традицию» Шамилю было не легче, чем ныне ваххабитам бороться с ней. Под скалой у самого селения есть местность Гвадаза гьоб (багв., «могила Гвадазы»), где похоронен Гвадаза, поставленный Шамилем как мухтасиб блюсти за нравами багулал. Но те вскоре убили его за то, что, войдя во вкус поручения, он все время сидел на годекане и поднимал палкой юбку каждой женщине, проверяя, как она исполнила приказ имама.

Что касается колхозной общины, из которой вырос исламский бум, то это не просто искусственная советская «традиция». В ее основе лежит другая изобретенная «традиция» – эгалитарное «сельское общество», созданное для горцев Дагестана после окончания Кавказской войны XIX в. Стремясь опереться в неспокойном еще крае на традиционную общину, власти дали горцам ограниченное самоуправление под контролем офицеров и перешедших к русским наибов и дибиров Шамиля. Устройство такой общины определили «Проект положения об управлении Дагестанской областью» (1860)[875] и «Проект положения о сельских обществах», принятый в 1868 г. и несколько измененный в 1899 г. Режим получил название военно-народного управления и просуществовал в Дагестане до 1917 г. Так были установлены дожившие до наших дней «традиционные» органы управления общиной – сельский сход и сельская администрация во главе со старшиной (бегавул) (Ст. 4-11,23–24, 33–34)[876].

В пореформенной общине изменились отношения носителей местной исламской традиции и власти. Для занятия должностей, как и прежде, требовалось хорошее знание адата и шариата, узаконенного в пределах военно-народного управления. Вместе с тем, это знание было формализовано и включено в систему имперского управления горцами. Чтобы занять должность дибира и будуна в Хуштаде, нужен был не только выбор джамаата, но и сдача экзаменов[877] с последующим утверждением начальством Андийского округа в с. Ботлих. Как и в имамате Шамиля, дибир был лишен исполнительной власти, а также подчинен сельскому старшине. В его обязанности вошло ведение метрических книг, включенных в общую систему российской статистики. Будун стал выполнять обязанности секретаря суда. Были определены упрощенные, но строго регламентированные правила делопроизводства[878]. Официальным языком закона в Дагестане до конца 20-х годов XX в. оставался арабский.

В жизни пореформенная община получилась не совсем такой, какой была задумана. В ней не удалось полностью стереть деление джамаата на знать (беков), свободных общинников-воинов (узденей), переселенцев (апарагов) и домашних рабов (багв. хъузхъул, ед.ч. хъазахъ). Так, в Хуштаде освобожденные в 1867–1868 гг. рабы не могли пользоваться общинными пастбищами и занимать должности. Земли, полученные ими в 1868 г., все еще называют «склон раба» (багв. Хъазахъ бэла). От апарагов не принимали показаний в суде. Выше них в общине стояли кланы узденей ИнсIи-гъай (багв. «род у источника») и Эли-гъай (багв. «род в верховьях»). Власть осталась в руках попавших в джамаат вопреки закону[879] беков из тухума Шамхал-гъай, управлявших Хуштадой и при Шамиле. К ним принадлежали и шейхи Пир-Мухаммед с Хусейном. Общину раздирали распри между тухумными фракциями, иногда кончавшиеся столкновениями. Так, в 1910-е годы сторонники Хусейна избили его противника кадиритского шейха Шапи-Гаджи, заставив его бежать из селения в горы[880].

Пережив «старый режим», пореформенная община стала базой для колхозного строительства, проходившего в горах намного позже, чем на равнине. В 1929 г. вместе с Цумадинским районом возник лесхоз, куда отошли общинные леса Хуштады. На неделимых общинных пастбищах (харим) Хуштады в 1934 г. возник ТОЗ «Заря Востока». В 1936 г. он был преобразован в колхоз им. Молотова. Основу коллективного хозяйства составляли харим и национализованные в 1927 г. вакфы двух мечетей и медресе на террасах выше местности Эреси. Сплошная коллективизация, проведенная в 1939–1940 гг., окончилась обобществлением частносемейных мульков на террасах[881]. В 1940-1950-е годы хуштадинский колхоз избежал укрупнения. Это помогло описанному выше слиянию колхоза и джамаата. Три тухума, кланы рабов и переселенцев превратились в шесть бригад[882]. Приусадебные участки продолжали наследовать, покупать и сдавать в аренду как мульки. Особенно строго соблюдался адат, запрещающий передачу земли за пределы общины[883].

История хуштадинского колхоза неплохо показывает относительность нарратива исламского сопротивления советской власти. Колхозное строительство поначалу вызвало не протест, а поддержку хуштадинцев. Старики рассказывали мне, что при известии о получении кутана в 1936 г. председатель колхоза от радости танцевал с актом в руках, мужчины дудели в зурну, а женщины хлопали. Правда, стоявшие у истоков колхоза Дауд и Джахбар уже в 1942 г. были расстреляны в НКВД. Репрессии временно парализовали религиозную жизнь джамаата, в полной мере восстановленную только в 1950-1960-е годы. Это было возможно при попустительстве местного начальства, которое само активно участвовало в исламских практиках общины. В бывшем архиве Дагобкома хранится «море» дел на председателей колхозов и сельсоветов, оформивших брак по шариату, совершивших обрезание своим детям или отдавших их в обучаться Корану, регулярно посещавших мечети и зияраты и не препятствующих их незаконному открытию[884]. В них часто упоминается Хуштада.

Колхоз, ставший в глазах хуштадинцев хранителем «традиций» джамаата, на самом деле сильно и необратимо изменился за полвека существования. Уже к 1960-м годам пришло в упадок террасное земледелие. Часть террас была заброшена, другие застроены, в местности Кьарах устроили аэропорт, принимавший до 1991 г. «кукурузники» из Махачкалы. Хуштадинцы живут за счет связей с равниной, на привозной муке, которую, правда, хранят в старинных деревянных амбарах (багв. гьекIош). Передача колхозу им. Молотова угодий в Хасавюртовском (1936) и Бабаюртовском (1944) районах, массовое переселение туда молодежи в 1950-1970-е годы вызвали дробление джамаата, появление у него новых исламских центров. Хуштадинцы делят кутан Шава с соседними горными колхозами Тлондода и Кванада[885]. В 1990-е годы в Шава было открыто сразу несколько пятничных мечетей, что не встречалось прежде у горцев. Мечетные общины обоих кутанов сегодня противостоят Хуштаде. Не случайно там обосновались разбитые в Хуштаде ваххабиты.