София Розе Шафи (Арджана)
Антиисламский дискурс часто обнаруживает разные тревоги относительно этнической и расовой принадлежности. К ним относятся древние истории, изложенные на страницах средневековых молитвословов, изображающих черных сарацинов, рассказы об изуродованных младенцах, которые после крещения становились белыми, многочисленные страхи вокруг ислама и его последователей. Данная статья посвящена исследованию самого выражения «обращение в ислам» на основе анализа таких типажей, как «сарацины», «турки», «Отелло», «Дракула», а также отрицательных восточных киноперсонажей. Обращение в ислам не является простым религиозным действом – это также биологический акт, изменяющий саму природу человеческого тела. Различные тревоги относительно мусульманской телесности сегодня наблюдаются в таких отдаленных друг от друга местах, как Швеция, Франция и США, и проявляются в политической сфере, ограничениях в отношении хиджаба и многих других культурных явлениях. Современное прочтение более ранних сказок об опасностях ислама для европейской и американской общин может быть обнаружено в различных культурных феноменах, к примеру, в американском сериале «Чужой среди своих» (Homeland), в котором Броуди, один из центральных персонажей, представляет собой положительного героя, подобного шекспировскому Отелло.
После 11 сентября 2001 года различные тревоги и страхи вокруг мусульман получили новый виток своего развития в США, что сразу же проявилось в различных сферах культуры. Термин Мишеля Фуко «монстр», которым обозначался человек с сексуальными отклонениями, здесь может быть вполне уместен, поскольку образ сексуально озабоченного мусульманина продолжает функционировать как популярный ориенталистский троп[613]. В США большое количество разнообразных шоу, изображающих бытовых террористов, включая и тех, кто обратился в ислам, демонстрирует, насколько сильную тревогу испытывают американцы в отношении мусульман. Телесериал «Чужой среди своих», изображающий американского террориста-мусульманина Броуди, хорошего ирландца, ставшего плохим, является всего лишь одним примером того, как отрицательные мусульманские персонажи часто совершают преступление в отношении белокожих, христиан, которые представлены как чистые, добрые и сильные. На этом строится и принятие белого человека посредством обращения, и обладание белыми женщинами посредством брака, или, как это описано во многих случаях, посредством рабства. В сериале Броуди обладает сексуальными отклонениями, в то время как другой персонаж-мусульманин не просто злодей, а жестокий извращенец, что демонстрируется на примере его обращения с двумя белыми женщинами – женой Джесс и любовницей Карри. Броуди, который изначально был христианином, добрым и хорошим, превращается в монстра, планирующего теракт. Предметом данной статьи и является страх обращения в ислам, страх «обращения в турка».
Как специалисту в области сравнительного религиоведения и постколониальных исследований мне хорошо знакомы способы, с помощью которых ислам представлен на Западе в историческом и теологическом ключе. Способы, посредством которых мусульмане до сих пор представляются в различных сферах общественной жизни, начиная с политики и заканчивая массовой культурой, отображают ориенталистское понимание ислама как агрессивного в отношении к современности дискурса. По сути, ориентализм является наиболее сильным западным метанарративом, описывающим ислам.
В политическом дискурсе страх перед исламом и теми опасностями, которые несут мусульмане, включая тех, кто живет в Европе и Северной Америке, является неизменной темой обсуждения. В 2008 г. ислам был довольно ловко включен в президентскую кампанию, когда кандидат Барак Хусейн Обама был на самом деле скрытым мусульманином, родившимся в Кении. Как отмечали некоторые комментаторы, бесконечные требования показать свидетельство о рождении Обамы и другие документы напоминают требования к «документам» афроамериканских избирателей на Юге Джим Кроу[614]. Этот случай (birther movement) необходимо понимать адекватно – как «расовую кампанию», которая связывает темную кожу (а в данном случае и имя конкретного человека) с исламом, что является одним из многочисленных примеров того, что кандидаты отождествляются с белыми христианами[615].
Президентские выборы 2008 г. показали, что Америка все еще далека от «пострасового» общества, несмотря на попытки создать из Обамы образ «пострасового» кандидата. Противники Обамы использовали множество расистских образов. Позднее обнаружилось, что большинство республиканцев полагают, что Обама родился за границей[616]. Это также стало еще одним примером того, что расовые предрассудки как некий социальный конструкт способствуют сохранению частного мировоззрения. Как отмечает Люси Сальр, «раса – это не объективный биологический факт, а скорее социально-политические конструкции, которые устанавливают и увековечивают иерархию власти»[617], разумеется, это далеко не единственный случай того, как ислам открыто дискриминируется. Политические платформы правых сил Франции и Швейцарии определяют ислам как некую кару, постигшую эти страны, что в некотором смысле страшно похоже на религиозный и национальный фанатизм в истории европейского континента. Военные действия в Югославии (1991–1999) стали временем, когда ужасы Второй мировой войны снова посетили боснийцев, преследуемых по религиозно-этническому принципу[618]. Мусульманские девушки и женщины похищались и заключались в тюрьму, насиловались для того, чтобы «очистить», или «сербизировать», их османскую кровь. Мужчины помещались в концентрационные лагеря и умирали от голода либо, как в Сребренице, вырезались[619].
Несмотря на многочисленные исследования ролей, которые мусульмане играют в западном социальном воображении относительно так называемого исламского мира, которого никогда не было в реальности, существует некоторое понимание о пересечении страхов, связанных с исламом, и расовой/этнической/ культурной контаминации. Способы, которыми исламские страхи связаны с ужасом по причине возможных телесных изменений, исследуются в работах средневековых ученых и историков искусства, таких как Джон Виктор Толан, Джеффри Джером Коэн и Дебора Хиггс Стрикланд. Эти работы многое дали для понимания того, как часто мусульмане описываются с помощью образа уродливого, если не обезображенного тела[620]. Расовая и этническая инаковость «привязана» к уродливым телам, наподобие больного еврея, опасаться которого историограф Первого крестого похода Гвиберт Ножанский призывал христиан, а также Черного Сарацина, описанного в многочисленных средневековых рыцарских поэмах, и шекспировского мавра Отелло[621]. Несмотря на то, что данная статья посвящена проблеме страхов религиозного и культурного обращения, тем не менее данные примеры о «чудовищах» помогают понять степень тревоги, связанной с мусульманской телесностью.
Уильям Шекспир превосходно отобразил опасность, исходящую от мусульман, в образе Отелло как некотором предупреждении тех опасностей, которые исходят от мавров, турков и других чужестранцев в отношении хороших христиан, в частности, невинных протестантов. Выражение «обращение в ислам» было частью словаря той эпохи, вовсе необязательно в том смысле, что лондонцы повсеместно использовали это выражение, но оно функционировало как важная часть хабитуса[622], озабоченность турками не ослабла к концу елизаветинского правления, проявляясь в германской «Туркике» – фантастических рассказах о всевозможных видах необычных сексуальных привычек (включая рыбофилию) и безобразий (таких как содомия и лесбиянство), бытующих среди турок[623]. Двести лет спустя в романтической литературе были популярны многочисленные образы турецких, мавританских и арабских монстров, что свидетельствовало о существовании ряда страхов, связанных с исламом, расой и телом. За последние два столетия возрождение мифа о Косово показывает, насколько глубоко укоренены эти страхи, а также насколько сильно они влияют на общество, когда были созданы концентрационные лагеря, в которых содержались едва живые боснийцы.
Если эти образы Боснии и могут уже исчезать из памяти многих европейцев, то текущий политический дискурс об исламе напоминает сербскую военную пропаганду, в которой различными способами ислам и его последователи описываются как некая болезнь. В дальнейшем я покажу, что «обращение в ислам» является некоторым понятием, которое не ограничивается только Шекспиром, Боснией или текущим политическим дискурсом в Европе и США. Эта тема актуальна для многих регионов, как Европы, так и Северной Америки. То, что свидетельствует о способах, с помощью которых белые христиане продолжают оставаться более привилегированными в то время, как мусульмане сохраняют свою инаковость, наводит на мысль, что здесь используется очень мощный дискурс, в котором мусульмане рассматриваются как чужаки, враги и воплощение зла.
Но прежде чем говорить об упомянутых выше регионах (исламофобии в Европе и США), необходимо рассмотреть некоторые гендерные и расовые вопросы. Другими словами, объектом рассмотрения данной статьи является мужчина-мусульманин. Многочисленные исследования вопроса о женщине-мусульман-ке, в частности об использовании ее как инструмента в колониалистских идеологиях, сконцентрированных на освобождении, носят очень разнообразный характер, начиная с работ о колониальных гаремах и заканчивая изучением кино как некоего текста, отражающего не только эмансипирующие фантазии, но и воспроизводящего новые фантазии в лице «кресельных конкистадоров» (по выражению Эллы Шохат и Роберта Стама), сидящих в кинозале и принимающих участие в колонизации чужого или другого тела, «утверждая свое ощущение власти, в то время как колонии становятся объектом пристального внимания метрополии»[624]. Исследование способов, с помощью которых различные партии используют образ муслима в своих политических и религиозных программах, по сути поднимает вопросы относительно деятельности, власти, дискурсивности, что часто приводит к появлению большего числа вопросов, касающихся мужского взгляда (безотносительно его колониального или «аборигенного» характера)[625]. Все эти исследования, непосредственно или опосредованно представляющие женское тело как объект вожделения, весьма многочисленны и интересны, но данная статья посвящена другому вопросу: тело мужщины-мусульманина как источник страхов и часто отвращения[626].
Но предварительно необходимо дать несколько комментариев в отношении проблем, которые лежат в области исламоведения. Во многих случаях ислам все еще понимается как некий «предмет», а не совокупность определенных исторических повествований, традиций и ритуалов, идентифицируемых внутри этой традиции[627]. Это истинно и в отношении некоторых исламских ученых, которые принимают, как я это называю, «суннитскую парадигму», то есть представлют ислам в суннитском ключе и игнорируют в определенной степени шиитский ислам, а также исмаилистский, алавитский и другие направления в исламе, приверженцы которых, несмотря на свою малочисленность, идентифицируют себя как мусульмане и являются важной частью истории ислама. Причина того, что данные направления в исламе не рассматриваются наравне с суннизмом и шиизмом, восходит к колониализму[628]. Иначе говоря, данные представления «ортодоксальности» связаны с ориентализмом, который рассматривает одни направления и исключает из своего рассмотрения иные. Даже сегодня различные конфессии и отдельные направления находятся в той же ситуации, поскольку суннитский ислам отождествляется с арабским миром и Южной Азией, шиизм – с Ираном, суфизм – с Турцией. Практически ничего не слышно об индонезийском и малазийском исламе или же о тех европейцах и американцах, которые приняли ислам. Причиной этому является то, что для ориентализма (и большей части Запада) ислам является расовой категорией.
Примечательно то, что обратное этому можно обнаружить среди североамериканского исламского возрождения, когда, как отмечает Махди Турадж в своей работе, новообращенные европейцы идеализировали ислам. Таковы случаи, когда белые (а также афроамериканцы) новообращенные вели себя как исконные мусульмане, которые превращались в фетиш, таким образом, снова подтверждая связь ислама с расой посредством легализации религии с помощью белого человека. Данный феномен был описан Тураджем следующим образом: «содержание исламской веры объективно будет носить неудовлетворительный характер до тех пор, пока к ней фетишистским образом будет обращаться белый неофит как к символу»[629]. Таким образом, даже в исламских кругах Северной Америки принадлежность к белой расе функционирует как некий тип нормативного фактора, делая чужеродное приемлемым посредством принятия и изгнания из него всего нечистого.
Ранние христианские комментарии, в которых упоминался ислам, идентифицируют сарацинов с концом света, зловещим признаком грядущего зла, признаком которого являются кометы и другие мистические события. Мусульмане, которые отождествлялись с арабами в самом начале христианско-исламских взаимоотношений, определялись как чудовищная раса, детище Пророка Мухаммада, который мог именоваться дьяволом, чудовищем, еретиком или всеми этими эпитетами сразу. После того как возник ислам, стали более и более популярными обвинения в великом заговоре между мусульманами и иудеями, что проявлялось в описаниях мусульманских синагог или идеи убийства Христа мусульманами[630]. Даже сегодня этот плод «коллективного западного воображения», подобным образом рассматривающего мусульман и иудеев, остается в силе, большей частью в силу способа самоопределения европейцев, основанного на «явной близости» этих двух групп, взаимоотношении, которое выражает «сущность инаковости»[631]. Другие группы низшего порядка, которые обладают инаковостью, к примеру, цыгане, этимология имени которых (gitane, gitano) восходит к слову «Египет», разновидность мавританского этноса, отражают озабоченность той угрозой, которую несет в себе ислам[632].
В то самое время, когда иудеи и мусульмане поливались грязью, Черный Сарацин возник как один из главных средневековых образов чудовища, повинного в Христовых страданиях, мучениях святых и других всевозможных злодеяниях. В некотором смысле это был совершенный образ чудища, фигуры, которая воплощала в себе все тревоги относительно иудеев, мусульман и африканцев. Средневековые конструкции мусульманина находились в ярко выраженном несоответствии с телесной инаковостью, усиливающем антисемитизм и веру в существование рас-чудовищ, созданий, населяющих все нехристианские территории и угрожающие (белому) человечеству. Сплав эфиопа и сарацина – это то место, где чернота объединена с грехом и с проклятием, восходящим к Пророку Мухаммаду. В традиции патристики это выражалось в следующей формулировке: «Чернота – это признак греховности; крещение же смывает грех. Сарацины – грешники, поэтому они черны»[633]. Истории о межрелигиозных браках, совершаемых часто между мусульманскими королями и христианскими принцессами, наполнены всевозможными ужасами. В результате такого брака, как правило, согласно этим историям, рождается проклятое дитя, «полуволосатое, полу-лысое, получеловек, полуживотное, покрытое шерстью или просто некий бесформенный комок»[634]. В некоторых случаях крещение изменяло чудовище, к примеру, “The King of Tars” содержит такие строки: «Его кожа, которая была черной и отталкивающей,/ стала вся белой благодаря милости Бога,/ Чистой, без всякого изъяна»[635]. Во многих других случаях ислам был неким пристрастием, которого не так-то просто было избежать.
Представление о мусульманах в эпоху Ренессанса часто было связано с отождествлением мусульман с турками, а не арабами, и включало многочисленные образы злодеев, отмеченных печатью Сатаны: темной кожей, крючковатым носом – и различными изъянами – истязанием Христа, отсечением головы, сожжением или мучением многочисленных христианских святых (и неважно было, что ни тюрбаны, ни турки не существовали во времена мученичества). Эти образы демонстрируют постоянную связь, существующую между двумя главными антагонистами христианского мира: мусульманами и иудеями – и, как отмечают многие ученые, отождествление этих двух групп приводит к некоторому роду смешения категорий в средневековом искусстве. Вместо сарацинов-иудеев («евреи-мусульмане») искусство Ренессанса часто изображает наряду с иудеями и турецких палачей. И совсем неудивительно, что иудеи изображаются в тюрбанах, а мусульмане прогоняются как предатели Христа, поскольку пока существуют эти два злодея, детали уже не так важны. В елизаветинской драматургии мусульманин часто наделяется чертами чудовища, к примеру, Тамерлана, Отелло и многих других. Отсылки к расовой идентичности все еще актуальны, поскольку чудовищность Тамерлана объясняется с помощью некоего образа, доставшегося ему в наследство от предков, которые являются не одной, а двумя чудовищными расами. Упоминания о взаимосвязи Отелло с чудовищными расами и о его возможном потомстве, которое может иметь нечеловеческий образ, обнаруживают постоянную озабоченность исламом и телесными различиями, которые ясно выражены в расистской терминологии. В данном случае – в заострении различий между Отелло и Дездемоной и опасности появления у них потомства.
В период модерна мусульмане изображаются как злодеи в различной литературе, включая германскую Туркику, романтическую поэзию и готическую литературу. Создание Франкенштейна часто описывается в тексте как «Другой», который определяется в противоположность нежной коже Элизабет и уподобляется египетской мумии. В какой-то момент чудовище бродит по территории мусульман, полагая, что почувствовал зов «домой». Дракула еще более очевидно отождествляется с мусульманами: он является гибридом, неким иудейско-турецким монстром, который угрожает чистоте британской крови, и в конце романа опасность остается, так как читатель пребывает в неведении, кого же родит его жертва/жена Мина.
Покидая Европу и перемещаясь в американский регион, важно отметить, что «варварские монстры», африканские мусульмане, обвиняемые в разнообразных преступлениях против белых христиан, образовывают персонажи для романов, игр и фильмов, описывающих плохих мусульман и хороших христиан, начиная с самого раннего периода зарождающейся нации. Как и коренные жители Америки, люди с варварского морского побережья были классифицированы в свете американской колонизации, и демонизация, таким образом, соответствовала частным политическим целям, как это часто бывает. Мусульмане идентифицировались благодаря темной коже и своему дикому поведению, и таким образом создавалась общая история мусульман, в которой частные верования и обычаи практически не учитывались. Стремление к мировому господству имеет много жертв, среди которых многие оказались забытыми. Тот факт, что американцы, по словам Лоренса, были «обычными убийцами», часто затемняется мифом о Диком Западе и ковбоях, и при этом игнорируются бесчисленные факты резни и похищения индейцев, насилования их женщин[636].
Озабоченность исходящей от мусульман опасности нанесения вреда (contamination) белым христианам можно обнаружить в характерных для Нового времени страхах относительно метисации, ярко представленных в шекспировском Отелло, а позднее и в многочисленных вымышленных опасениях того, как турки, мавры и иные мусульмане могут завладеть Европой с помощью сексуального порабощения добрых и невинных христиан. Существует также страх заражения и некоей трансформации в результате простого соседства людей другой расы. Подобную параноидальную фантазию можно найти в различных историях, повествующих об опасностях Африки. Как мы уже заметили, ислам несколько запутанным способом привязан к расе и, в частности, к Африке (благодаря Черному Сарацину), а значит, не удивительно, что до сих пор существуют определенные ассоциации между ними. В начале пятнадцатого столетия все еще ходили слухи о том, что достаточно просто проплыть на корабле мимо Африки, и множество неприятностей уже обеспечено. В одном источнике говорится, что «любой христианин, который миновал [мыс] Боядор, сразу же превратится в чернокожего человека и будет до конца дней своих нести этот знак Божьей кары за свое дерзкое любопытство»[637].
Во времена Шекспира слово «мавр» был популярным ругательством для всех множеств лиц, не относящихся к белой расе, включая африканцев, арабов и американских индейцев[638]. Тем не менее, в большинстве случаев этот термин использовался в частном порядке в отношении мусульман. Как отмечают другие ученые, «очевидно, что этот мавр был наиболее коротким путем отсылки к черному цвету кожи [этих] исламских врагов христианского мира»[639]. Выражение «обращение в ислам» возникло в елизаветинский период, когда всевозможные расовые отличия определялись как признак принадлежности к мусульманам или/и африканцам. В некоторых средневековых романах утверждалось и то, что «черный мусульманин превращается в белого, как только принимает таинство крещения». Похожие истории о необыкновенных рождениях и чудесных превращениях также существовали в елизаветинском Лондоне[640].
Наружность может быть обманчивой, эта идея обыгрывается Шекспиром во многих его произведениях, в которых описываются маскарады, переодевания (к примеру, «Как вам это понравится»). Отелло является тем персонажем, который пытается быть в каком-то смысле «белым», но который введен в заблуждение своей природной темнотой, неотъемлемо присущей его телу и душе – его «турецкостью». По сути, он является елизаветинской версией феномена эмиграции, о которой пишут современные ученые как о «постоянной чужеродности», когда личность никогда по-настоящему так и не обретает своей расовой, этнической или религиозной идентичности. Знак черного греха на теле Отелло, согласно поверьям того времени, является Божьим наказанием африканца, его несмываемым пятном.
В пьесе Шекспира некоторые подсказки показывают, что Отелло, несмотря на свою романтичность и обаяние, не способен к изменениям: пытаясь преодолеть свои расовые и религиозные ограничения, он попадает в ловушку. Это вполне соответствует бытовавшим в елизаветинскую эпоху представлениям о маврах и африканцах в целом как о «дикарях», «диких животных» и «чудовищах»[641]. Как утверждает Даниель Виткус, «Страх перед исламским пугалом был прочно закреплен в европейском сознании, восходя своими корнями к истории священных войн и крестоносцев, исламской конкисте и христианской реконкисте»[642]. Страх превратиться в мусульманина связан не просто с религиозным обращением, но изменением тела, изменением самой человеческой сущности. Этот страх, испытываемый в отношении мусульман, сосредоточен в основном на турках и маврах и в данном случае продемонстрирован посредством ссылок на Отелло – достаточно прозрачной аллюзии на легенды о сарацинах/мусульманах и африканцах как расах чудовищ. Отелло – это существо, которое испытывает последствия как от своей исламской идентичности (турок/мусульманин), так и от расовой (мавр), что и подчеркнуто в этой драме.
Основным страхом, выраженным в «Отелло», является страх расового кровосмешения, в результате которого дети, явившиеся плодом неблагочестивого союза белой христианки Дездемоны и ее чернокожего мужа Отелло, могут стать чудовищными уродцами. Яго предостерегает слушателей об ужасах, которые могут произойти из-за этого смешения[643]. Дездемону также не щадят, поскольку брак с черным африканцем-мусульманином превращает ее в развращенную женщину, «[Дездемона] поступила легкомысленно, она была развращена»[644].
Отелло не был единственным мусульманином-злодеем в эпоху творчества Шекспира, были и другие примеры «расовых» персонажей. Обратимся к эпохе романтизма и готической литературе, насыщенной злодеями и злодейством. И самым знаменитым героем, исламским злодеем этой литературы, является Дракула, несмотря на то, что Зофлоя (мавр), Батек (араб) и Франкештейн (уподобляемый мумии) служат доказательством того, что Дракула не одинок как пример персонажа, определяемого посредством расовых характеристик. В силу своего смешанного происхождения и магических способностей Дракула в некотором смысле более интересен. В отличие от других, Дракула имеет сильный иудейский характер, что свидетельствует о появлении антисемитизма уже в тот период времени. Его семитская природа, наряду с другими вещами, отражена в очень бледном цвете лица, что связано с мифом о том, что у еврейских мужчин «есть менструальный цикл»[645]. Он пережил многих других готических чудовищ, включая свою женскую инкарнацию леди Арабеллу, вампира, наделенного Брэмом Стокером восточными чертами[646]. Вплоть до сегодняшнего дня вампиры остаются наиболее популярными чудовищами на Западе.
«Дракула» также является антикатолическим текстом, в котором выражена навязчивая идея расовой чистоты, что является результатом стремления к утверждению британско-протестантского расового превосходства, равно как и тревоги в отношении религиозных (католики, мусульмане, иудеи) и расовых (ирландцы, турки, евреи) чужестранцев, которые могут испортить чистоту крови. Это было связано со страхами падения Британской империи, частично обусловленными «смешением» белой расы, что, по сути, было следствием сведения ориентализма к категориям типа «мусульманин» и «индус»[647].
Дракула – это символ всего и всех, чего и кого боятся британские протестанты: католиков, турок, иудеев, женщин. В конце концов, он является сомнительным персонажем, который обладает странным видом и ведет себя странно. Дракула также является выражением различных страхов: потери сексуальной ориентации, евреев, турок. Его пол также амбивалентен, что является следствием его смешанной и нечистой крови. Его интерес к Джонатану, как и отношения с другими людьми, указывают на неопределенную сущность, обладающую восточными элементами. Не самой последней опасностью, исходящей от Дракулы и его братии, является угроза расового смешения; когда он прибывает в Англию, то должен умереть, поскольку чистота европейской крови должна быть защищена любой ценой.
Неудивительно, что Ван Хельсинг, преследующий Дракулу, похож на рыцаря-крестоносца, поскольку, по сути, это современное прочтение крестовых походов, в котором присутствует иудейско-мусульманское чудище, которое нужно уничтожить. Готическая литература часто создается по образцу средневековых героических поэм. Дух Средневековья, очевидно присутствующий в данной работе, включает в себя антисемитизм и темнокожее чудовище, но первоначально созданы сюжетные рамки крестового похода, напоминающие более ранние приключенческие истории[648]. Подобно другим представлениям о «мусульманах как расе», Дракула агрессивен, стремителен в своих нападениях, посягательствах на чистоту крови. Примечательным сюжетом в этой истории является рассказ о том, что, когда Джонатан покидает Запад в Будапеште и вступает в восточную территорию католиков, мусульман и других нецивилизованных народов, Дракула также покидает свое пристанище и пересекает цивилизационные границы, чтобы найти себе жертв уже в Англии. Именно в этом появляется новая значимость крестоносной борьбы с ним и другими вампирами, поскольку Британия должна быть сохранена от расового смешения. Стефен Арата называет это «обратной колонизацией», когда колонии пытаются колонизировать хозяина[649]. Со смертью Дракулы прекращены попытки колонизировать Европу, а европейская гегемония защищена. Британская империя находится в безопасности.
Как показал анализ готической литературы (на примере Дракулы), британцы весьма озабочены расовой чистотой и вторжением ислама на христианскую территорию. Мэри Шелли, Брэм Стокер и другие писатели часто выражают свои тревоги в отношении чужестранцев посредством персонажа, который воплощает все негативные характеристики неевропейского человека. Очевидно, что это ориенталистское действие, когда Иное определяется как то, чем Самость не является. В XVIII–XIX вв. романтические настроения выражали опасения не только в отношении расы и культуры, но и относительно половых ролей, что нашло свое выражение в таких образованиях, как «мусульманский мужчина» и «мусульманская женщина». Это видение Иного в типично ориенталисткой манере представлено в виде сущности и в действительности весьма ограничено: мужчина, часто некий султан или политический лидер, предстает агрессивным суперменом, которым угнетена и которому подчинена мусульманка. И, конечно, он не обладает никакой поддержкой, что становится очень значимым в колониальной игре, поскольку без поддержки мусульманин не способен управлять собой, и колонизатор должен вмешаться, чтобы «сохранить» территорию и женщин, ее населяющих, от полной деградации и развала из-за восточных мужчин.
С окончанием Второй мировой войны все радикально меняется. Во многих местах колонии уже больше не находятся в ведении иностранных властей, и одним из последствий этого является крушение политики сдерживания, которая выражена в таких колониальных структурах, как «образование автохтонного населения», которое в некоторых случаях просто помещалось в гетто или специализированные школы – таким образом, белое население оставалось в безопасности[650]. В исследовании колонизации египетских земель и людей, проводимом Тимоти Митчеллом, говорится, что «эта власть носила метафизический характер. Она работала посредством создания видимости порядка, видимости структуры как некоего вида отдельной, нематериальной сферы»[651]. Эта власть носила абсолютный характер, поддерживалась огромным военным, правительственным и академическим аппаратами, которые совместно работали над созданием ландшафта, тел и умов колонизированного населения, никогда не задумываясь над тем, что однажды это колонизированное исламское, индуистское и буддийское население станет частью родной культуры.
Когда-то мусульмане жили только на своей территории, теперь они проживают в огромных количествах среди европейцев. Наряду с этим еще одним часто забываемым фактом является то, что мусульмане в течение более пяти веков жили в огромном количестве на территории Европы – на Юге Испании, в Восточной Европе, России, что было причиной некоего экзистенциального кризиса для тех, кто придерживался идеи о культурной или расовой чистоте, кто рассматривал британцев, французов или шведов как представителей высших народов, и кто, открыто исповедуя секуляризм, испытывал глубокое подозрение в отношении мусульман, что не распространялось на другие общины Востока.
Миграция мусульман из Турции и других народов из око-лоевропейских регионов определенно усилила тревоги относительно утраты Европой специфического христианского колорита[652]. Аргумент в пользу возвращения христианских истоков отражен в обществе в запрете хиджаба и никаба во Франции, в заинтересованности Великобритании в шариате и запрете на строительство минаретов в Швейцарии. В Швейцарии хиджаб многими рассматривается как символ «подавленного, зависимого, необразованного» мусульманина, видимый признак подразумеваемого отказа Другого соответствовать нормам высшего и секуляризированного общества, в котором женщины рассматриваются как обладающие полной свободой[653]. Тем не менее статус женщин в Европе и Северной Америке все еще страдает от ярого сексизма и эротизации женского тела. Эта проблема уходит корнями в то, что Леви-Стросс называл «первой проблемой мифического мышления, которая состоит в том, что женщина должна быть приручена»[654].
Мужское желание контролировать женское тело, проявляющееся, в частности, в отношении тела мусульманки и выражении религиозной идентичности, играет заметную роль в европейско-мусульманских отношениях. Коммуникация через одежду представляет собой основной вопрос дебатов против воображаемого ислама, якобы захватившего Европу. Дебаты относительно правомерности прикрытия головы платком протекают в определенных рамках, к примеру, посредством обсуждения вопроса об искажении секуляризированных ценностей из-за исламской миграции[655]. Во Франции споры относительно религиозной одежды и идентичности проходят в особо накаленной атмосфере, представляя собой вероятный результат статуса женщины в обществе, французской секуляристской идентичности и вовлеченности Франции в политику колониализма и, в частности, ориентализма. Женская одежда стала главным предметом споров, но также и выражением прочно установившихся «ориенталистских либидных удовольствий, причина которых – раскрытие тайны женщины в хиджабе»[656]. В то время, как французские политические круги, большей частью состоящие из мужчин, стремились сорвать покрывало, другие политические силы инициировали выступления от имени женщин, пытавшихся действовать в патриархальных условиях. В данном случае колониализм сам утверждает, что «значение колониального, патриархального господства над мусульманской женщиной частично повторяется в публичном обсуждении хиджаба. Молодым женщинам отказано в праве голоса, и их выбор осуществляется мужчинами: отцами, религиозными лидерами (к примеру, имамом парижской мечети, католическим архиепископом, раввином), политиками и директорами школ»[657].
В рамках этих дискуссий интерес представляет использование женских тел как символов желания, угрожающих народу Франции – в случае, если они будут в хиджабе[658]. Как и в большей части европейского дискурса об исламе, мусульмане характеризуются как представляющие угрозу государству, как выражение попрания демократических ценностей, секуляризма и свободы.
Фактом, что соблюдение определенных норм в одежде противоречит этим ценностям, можно легко пренебречь в большинстве ядовитых споров вокруг хиджаба по одной простой причине, что мусульмане считаются несовременными, а значит, их права можно особо не принимать в расчет. Подобное отношение к мусульманам большей частью обусловлено средствами массовой информации, и, как отмечали многие философы, во Франции телевидение способствовало формированию образа ислама, отношения людей, их чувств и поведения в отношении к исламу[659]. По причине бедности дискурса об исламе, и в особенности политическом исламе, существуют некоторые различия, обусловившие усиление ориентализма и шовинизма, существующих во французском обществе и на Западе в целом. «Тем не менее, как это уже доказано определенной семантической двусмысленностью отношения прессы с исламом, СМИ могут только по видимости связать терроризм с его сутью. Метонимическое следование, используемое при описании террористов, весьма примечательно: «джихадист», «исламист», «фундаменталист», «агрессор», «радикал», «экстремист», «фанатик», «террорист» – все эти термины замалчиваются и довольно часто используются в прессе, приобретая все большую однородность в своих коннотациях»[660].
Основным аргументом кампании 2009 года против строительства минаретов в Швейцарии стало то, что мечети и минареты могут исказить чистоту швейцарского пейзажа, хотя в то же время мусульмане составляют 4 % населения и в стране существует в сумме 4 мечети с минаретами[661]. При этом использовалась картина, на которой изображалась женщина в черном ни-кабе, в качестве фона использовался швейцарский флаг и семь минаретов, символизирующих оружие. И минареты, похожие на боевые ракеты, и женщина в никабе изображены в черном цвете, они повреждают красно-белый флаг Швейцарии, затемняя крест, изображенный на нем. Этот постер отображает страх того, что ислам угрожает религиозной и национальной идентичности Швейцарии, и является выражением определенного вида дихотомической вражды между Западом и Востоком[662]. В 1996 г. антиисламская активистская организация «Ассоциация против фундаментализма» опубликовала памфлет, озаглавленный как «Ислам нас съест! Исламское нападение на Европу и европейские соучастники этого вторжения!»[663]. Этот образ паразитической сущности, высасывающей соки своего европейского хозяина с целью его поглощения, кажется, ограничен только исламом. Запрет на строительство минаретов касается, прежде всего, исламской проблемы Европы. Как отмечают Клэй и Шер в своей работе, сикхская община смогла построить гурдвару в Лангентале, без проблем был сооружен буддийский храм в экзотическом тайском стиле, в то время как попытки албанской общины пристроить скромный минарет к своей мечети встретили сопротивление[664].
Как утверждает Тарик Рамадан, ислам – это европейская религия, сделанная из того же материала, что и христианство в Швейцарии, хотя и в меньшем количестве[665]. Тем не менее в силу дискриминированного статуса мусульман многим довольно трудно осмыслить их как существующих вне категорий расы и этноса. Во Франции Исламская ассоциация африканских мигрантов, многие из которых еще со времен французской колонизации десятилетиями боролись с оккупацией, играет заметную роль в политическом дискурсе и в журналистике. Хип-хоп является одной из наиболее видимых целей, охарактеризованных одним политиком правого толка как «движение, принадлежащее мигрантам африканского происхождения, организованное во Франции и подстрекающее к восстанию против наших институтов»[666].
Язык болезни часто применяется при описании «проблемы ислама», отражающей как способы исторической увязки расы и этноса с исламом, так и проблемы, которую Т. Модуд определяет как «культурный расизм»[667]. В Великобритании, Франции и Швейцарии это существует в более мягких формах, однако в 1990-х годах волна ожесточенного культурного расизма нахлынула на Югославию и большей частью была направлена против боснийских мусульман. Под такой идеологией, которая зависит от исторической мифологии, встроенной в религиозный абсолютизм (миф о высшей сербской расе, которая должна иметь «Великую Сербию»), фанатизм, приведший к огромному количеству страшных преступлений, некоторые из которых, кажется уже забыты.
В Северной Америке аналогичный язык используется при разговоре о распространении болезни ислама, радикального ислама, который, как грибовидный нарост, покрывает всю территорию, навязывая шариат, хумус и восточные халаты всему честному американскому народу. В культурной среде Америки хип-хоп не ассоциируется с исламом, и благодаря своей популярности в США этот жанр имеет широкую аудиторию, которая, хотя и отвергает традиционные ценности, тем не менее массово воспринимается как часть мейнстрима. Когда Рассел Симмонс говорит о том, что «рэперам не о чем беспокоиться.
В любом случае никому не нравится то, что они вынуждены говорить, поэтому они не боятся высказываться», – он говорит не об ассоциации хип-хопа с исламом, который, когда резко выражен, становится причиной появления ужаса среди своих фанатов, не говоря уже о политических группах[668]. К примеру, снайпер Джон Мухаммад был связан как с NOI, так и Five Percenters, что привело к кампании по расследованию и обработке, как при болезни, проблемы «местного черного исламского населения как проблемы вопроса национальной безопасности», снова связывая агрессивного чернокожего человека с исламом[669].
Как и в Европе, американский дискурс об исламе основывается на искаженном видении мусульман, продукте ориентализма и империализма, который встроен в преставления о расе. Корнел Вест описывал Америку как «абсурдное общество, в котором неослабно правит расизм»[670]. В результате появился обобщенный мусульманский тип, обычно араб, иногда выходец из Южной Азии, но никогда не белокожий человек, симптом сведения мусульманина к типу, лишенному какой-либо индивидуальности[671]. Несмотря на то, что большинство американских арабов являются христианами, а большая часть американских мусульман не являются арабами, тем не менее в обществе продолжает жить прочная ассоциация между ними. Более важно то, что идея того, что американские мусульмане представляют собой добропорядочных американцев, встречает большое сопротивление. Угроза мифам о белой христианской Америке настолько велика, что, когда один из американских каналов стал показывать реалити-шоу об арабо-американских мусульманах-шиитах, проживающих в Мичигане, общественное давление оказалось настолько сильным, что программа была запрещена, поскольку «если некоторые продюсеры и зрители и готовы рассматривать мусульман как человеческие существа, то определенный слой населения остается невосприимчивым к лишенным всяких стереотипов образам мусульман Соединенных Штатов»[672].
Небольшая, но влиятельная группа исламофобов помогает сохранять бытующие мифы о мусульманах как о постоянных чужаках, как о гражданах с низкими намерениями. К примеру, ведущая программы правого толка Дебби Шлюссел заявила, что если не принять меры, то Америка в скором времени станет похожа на Францию, которая описывается как «радикальная мусульманская страна», поскольку в ней проживает огромное число мусульманских эмигрантов[673]. Как и сербы в 1990-х, Шлюссел использует миф о мусульманском происхождении, и при этом она не одинока в своей позиции[674]. Другие консерваторы также используют ряд выражений («культурная балканизация», «затемнение Америки» и т. п.) для того, чтобы выразить свой протест против мусульманской миграции, которую они описывают как эпидемию чумы[675]. Другим примером того, как символ может восприниматься как нечто более реальное, чем то, что он символизирует, является дискурс о терроризме как о «болезни», смешивание политического ислама с большинством мусульман всего мира.
Помимо медийных и политических деятелей, неплохую работу по «обучению» американцев бояться мусульман проводят и различные увеселительные передачи. С 2001 г. детективный тележанр усилил свое внимание к политическим сюжетам агрессии и, в частности, к теме исламского террора, используя, как и в других дискурсах, образ «болезни». В фильме «Агентство» («Год чумы», 2002 г.) этот страх еще более очевиден, когда алжирский террорист по имени Омар (не иначе!) делает операцию, отбеливает кожу, осветляет волосы, подбирает линзы – и всё для того, чтобы предстать белым человеком[676]. Но немного лучше: Омар дружит с американской блондинкой Сьюзи Хардинг, современной Дездемоной. Тема болезни усиливается тем фактом, что Омар заражает самого себя оспой, надеясь заразить белых американцев. Таким образом, идея того, что мусульмане – больные люди, приобретает новый оборот[677].
В фильме 1998 года «Осада» тема обращения в ислам представлена несколько иначе: здесь неофитом является женщина (Шарон Бреккия, которую играет Анетта Бенин), которая наказана за доверие своему любовнику-арабу (Самир Наджи, играет Сами Буаджила)[678]. В итоге он оказывается террористом, воплощая, таким образом, стереотипы о мусульманах как двуличных, низких и опасных людях, которым нельзя доверять. В одной сцене Наджи пьет вино после близкой встречи с Бреккией – еще один пример двуличности мусульман. В другой сцене Наджи ругает ее лекцию об исламских принципах социальной справедливости, говоря: «Женщина, не говори мне об исламе!»[679]. Лучшее подтверждение ориенталистского образа арабского мужчины, бьющего женщину грубым языком. В конце фильма незадолго до своей смерти Бреккия произносит басмалу, становясь, таким образом, жертвой мусульманского мужчины.
Сериал «Родина» демонстрирует, насколько глубоко страх обращения проник в сознание американцев. Сюжет построен вокруг героини – белой женщины, сотрудника ЦРУ Кэрри Мэтисон (играет Клэр Дэйне) и объекта ее преследования Ника Броуди (играет Дамиан Льюис), рыжеволосого (red-headed) американца, который обратился в ислам под пытками, находясь в длительном заточении в Афганистане, захваченный в плен «Аль-Каидой»[680]. Как и героини других феминистских фильмов и телепрограмм, сильная Кэрри в итоге заканчивает истерикой. Кажется, Голливуд редко создает образ активной женщины, которая была бы эмоционально и психически устойчива[681]. Неврозы Кэрри показаны в многочисленных сценах маниакального, навязчивого и неконтролируемого поведения, которое можно заметить уже в первых сериях. Это только вопрос времени, когда наша героиня достигнет известного конца, который в этом случае обусловлен аномальными отношениями со своим обращенным врагом-любовником, террористом Броуди.
Броуди как исламский террорист постоянно сопоставляется с Броуди доафганского периода, добрым, терпимым, спокойным, умеренным, патриотичным, верующим христианином и американцем. Новый Броуди жесток, замкнут, хитер, коварен и секусально ненасытен. Он запирается в гараже и исполняет ритуал вуду перед тем, как приступить к молитве, при этом в его сознании мелькают воспоминания его афганского плена, и таким образом создается связь между ежедневной пятикратной молитвой в исламе и нечестивыми деяниями темнокожих мусульман[682]. Броуди жесток в отношении своей забитой жены и чужд своим детям, потому что мусульмане, конечно же, абсолютно патриархальны и суровы. Кроме того, Броуди жесток. Он убивает из своего пистолета оленя из-за того, что тот вытоптал цветы на заднем дворе. Тем не менее именно его сексуальное поведение, возможно, наиболее показательно, являясь постмодернистским выражением средневековых фантазий о мусульманах как извращенных сладострастных суперменах. В одном из эпизодов показана сцена довольно неуклюжего интимного общения Броуди с женой, которая не принимает его исламские стандарты чистоты и непорочности. В другой серии Броуди и Кэрри занимаются этим в машине, и сцена демонстрирует плохого-парня-когда-то-бывшего-хорошим сексуально озабоченным мусульманином – этакая киноверсия мусульманина как сексуального извращенца и насильника[683].
Помимо воплощения обращенного мусульманина в лице Броуди, сериал «Родина» наполнен другими домыслами и стереотипами о мусульманах, каждый из которых укрепляет уверенность в том, что Броуди, принявший ислам, и ему подобные навеки осуждены. Мансур ал-Захрани, саудовский дипломат и посланник «Аль-Каиды», имеет три жены, но, в соответствии со средневековыми мифами о мусульманах, также не чурается и мужчин[684]. Абу Назир/Насир/Надир является главным злодеем в сериале и также персонифицирует собой все зло, какое только можно вообразить в арабском мужчине[685]. В первых сериях все мусульманские характеры изображены так, как будто являются соучастниками какого-то замысла закрепить образ мусульман как сексуально озабоченных извращенцев и насильников.
Страх перед исламом, мусульманскими телами прочно сидит в страхе перед любым несходством: расовым, этническим, политическим и социальным – но, помимо всего этого, это является тревогой, укоренной в факте того, что ислам связан с расовыми чертами. Когда европейцы и американцы выражают свою озабоченность мусульманами, то часто звучат понятия об идентичности, и эта идентичность носит расовые черты.
В конечном счете раса – это социальный конструкт, который часто выполняет функции, которые от него ожидают. Он позволяет удержать власть в руках тех, кто ею обладает, и искажает реальность. Как писал Фейербах, «для современности, которая предпочитает знак означаемому, копию – оригиналу, образ – реальности, видимость – сущности… иллюзия только святая, мирская истина»[686].
Перевод с английского Рузаны Псху