Спустившись с Корудского хребта, мы увидели с восходом солнца лежащий среди мертвой пустыни город Кашан. Садов вокруг него совсем-таки мало, тем не менее это очень значительный город. Приведенная у Реклю цифра его населения в 70.000 душ увеличена, правда, против истинной по меньшей мере в два раза, но все же Кашан город торговый и оживленный. На его обширном базаре я заметил особенно много, как нигде в Персии, медников. Физиономия города довольно своеобразна: Кашан – город не старый и чисто глиняный, но здесь персы показали, что при уменьи и из глины можно выстроить очень недурные дома, базары, стены, башни и проч. Все, что нам приходилось слышать относительно обилия здесь скорпионов и фаланг, оказалось совершенно справедливым. Эти ядовитые животные населяют чуть не каждую из безчисленных трещин в глиняных постройках, но жители утверждают, что своих людей они не трогают, а достается от них больше пришельцам.

Вид города Кашана – ВИ. 10 июля 1893 г. Т. L, № 3 (1277). С. 47.

Между Кашаном, из которого мы выехали 28-го августа, и следующим городом Кумом снова тянется ровная, безжизненная пустыня. Сянсян, первый мензаль от Кашана, состоящий из караван-сарая, совершенно похожего на бисутунский чанар-хане (почтовый домик), водоема и каких-то развалин, виден очень издалека. Мы двигались, подобно всем, обыкновенно ночью. Однако редко караваны пускаются в путь через пустыню во время жары. Несмотря на все однообразие пути, дорога от Испагани до Тегерана оставила у нас по себе очень приятные воспоминания. Мне нравились эти тихие звездные ночи в пустыне, нравились эти, полные жизни, караван-сараи. Приехав на стоянку в каравансарай и занявши в нем прохладную комнату, мы с наслаждением отдыхаем после длинного перехода. Лошади разседланы и жадно принимаются за саман (рубленную солому), к которому прибавлено чуть-чуть ячменя. Наш Гулам-Гуссейн не торопясь – он все делает не торопясь, – управившись с лошадьми, достает нам еды – кур, арбузов, хлебы, сыру – и затем его уж не отыщешь. Караван-сарай обыкновенно оживлен утром, когда в него приходят, и вечером, когда уезжают караваны. Вот, гремя звонками, вступают в его ворота мулы и лошади, неся тяжелые тюки товаров; верблюдов никогда почти не пускают во двор караван-сарая. Погонщики, крича и бранясь из-за мест, быстро развьючивают их и привязывают в ряд к протянутым на земле веревкам, причем не обходится без того, чтобы какой нибудь нетерпеливый мул не сбросил сам с себя тюков или, оторвавшись, не начал бы галопировать по двору, учиняя безпорядок среди жующих саман животных. Но вот все они развьючены, погонщики куда-то скрылись, и к полудню жизнь в караван-сарае замирает. Все в нем неподвижно, все спит. Лишь изредка слышатся отрывистые звонки отмахивающихся от мух мулов. Животные утолили голод и отдыхают стоя или лежа, только серые ослики задумчиво бродят по двору, на котором раскиданы вьюки товаров, перекидные корзины, в каких здесь ездят женщины, и мешки с соломой. Жарко… Выйдешь на крышу караван-сарая, и кругом, на сколько глаз хватит, дрожит в раскаленном воздухе пустыня; на юге все еще рисуются в синеве неба фиолетовые контуры Корудского хребта, а впереди, на севере, мерцает белое облачко над горизонтом – далекие снега Демавенда. Интересно смотреть на эту гору: на разсвете она ясно видна темным треугольником, с восходом же солнца она исчезает и к полудню снова появляется белым пятнышком. Но вот тени от каравансарая становятся все длиннее и длиннее, солнце уже близко к закату, горы загорелись чудным розовым пламенем, а с востока, из глубины пустыни, надвигается тихая ночь. В караван-сарае уже опять началось оживление, опять гремят звонки, трещат в ругах голосистых погонщиков скребницы, которыми они ежедневно чистят животных.

Все собирается в дорогу, укладывается, закусывает. Мы обыкновенно успеваем уже немного вздремнуть, когда наш чарвадар часов в 11 или 12 начинает нас будить. «Сахаб, сахаб (господин)!» говорит он своим безстрастным голосом.

«А провались ты совсем, ведь еще рано!» Но у Гулам-Гуссейна всегда есть причины выезжать пораньше: то до следующей стоянки больше 60 верст, то лошади уже давно успели поесть, то по пути воды нет. Зевая мы поднимаемся и медленно начинаем седлать коней при огне свечи. Караваны один за другим уже выходят со двора. Наконец, и мы готовы и, закурив трубки, выступаем из ворот караван-сарая. Нас обгоняют по дороге веселые попутные караваны: встречаться караваны начинают обыкновенно на середине пути между станциями. Мы едем больше одни среди величественного безмолвия ночи. Легкий ветерок освежает немного, но не разгоняет сна, и я еду слегка покачиваясь в седле и полудремоте. На душе так тихо и спокойно, как и в окружающей меня пустыне… Вот вдали слышны звонки, и на встречу нам тянется безконечная вереница верблюдов. Мерно и плавно шагают мимо эти стройные «корабли пустыни», неся на своих горбах тяжелые тюки и мелодично гремя своими большими и маленькими колокольчиками и бубенчиками. Откуда этот караван и куда держит он путь через эти мертвые пески и солончаки? Верблюды его уже потонули в ночной мгле, а хор звонков их еще долго-долго слышится. Целая сага, целая поэма в этих заунывных замирающих звуках, которым внемлют, словно колеблющиеся, яркие звезды высокого неба… Но вот Большая Медведица, погрузившаяся было за горизонт, опять поднимается; Сириус достиг уже высоты, равной его разстоянию от Ориона – значит скоро начнет светать. Серый треугольник в северо-восточной части неба становится шире, светлее и все ниже и ниже спускается к горизонту, теперь уже заметному. Восток белеет, потом становится зеленым и, наконец, переходит в розовый; звезды давно погасли, и вот из пустыни поднимается сверкающее солнце, разливая по ней золотые и пурпурные тоны.

После Сянсяна следует очень похожий на него город Пассангур и затем город Кум, где мы прожили два дня. Кум – город интересный, как и Кашан, он лежит тоже среди пустыни и по величине и числу жителей не уступает ему, если не превосходит даже последний. Но город этот гораздо стариннее и после Мешхеда считается самым священным в Персии. Здесь в его Имамзаде Массаму погребена сестра имама Али[33] – Фатьмя Непорочная, и сюда со всех уголков шиитского мира, даже из далекой Индии, стекаются богомольцы. Когда мы вышли из базара через ворота с изразцовым изображением на них Фет-Али-шаха к реке, над которой высится мост с пестрыми башенками и колонками, налево от нас открылся вид на эту замечательно красивую мечеть. Ее золотой, блещущий как солнце, купол опоясан широкой лентой темносиних узоров, выведенных по золотому полю, а ее минареты отливают серебристым блеском. Утром, при восходе солнца, мечеть эта имеет положительно сказочный вид. Кроме этой мечети в Куме любопытна еще большая мечеть Джамбаан и остатки какой-то старинной мечети с очень высокими минаретами. Через Кум идет дорога в Хамадан, Испагань и Тегеран, и потому базар его очень оживлен; он напоминает керманшахский. Здесь также много арабов – это все шииты-пилигримы. В Куме нам попалась первая персидская стекляная фабрика, в которой десяток рабочих, конечно, самым первобытным способом делает пузырьки.