Давайте теперь посмотрим, в какой форме эта революция предстает и практикуется в Иране. Все народы мира в разной степени находятся в процессе визуализации, то есть перехода от устной и письменной моделей коммуникации к новой модели, называемой «визуализация» и являющейся мировым процессом. Как и любая другая социальная трансформация, визуализация оказывается под влиянием социально-исторического контекста каждого конкретного общества. С одной стороны, эти общества имеют схожий или даже одинаковый опыт, с другой – много того, что их отличает друг от друга. Основная идея настоящей статьи заключается в том, чтобы, акцентируясь на отличном от других опыте перехода иранского общества от письменной модели коммуникации к визуальной, разъяснить положительные и отрицательные стороны этой трансформации и показать ее разрушительные последствия.

Нейл Постман[116], социолог и критик средств массовой информации, в своей книге «Развлекаемся до смерти» показывает, как Америка XVIII–XIX вв. пережила настоящую революцию, двигаясь в сторону «письменизации» культуры. Эта революция привела к массовому генерированию и потреблению литературы. Постман приводит тысячи документов и огромный массив исторической статистики, чтобы показать: самое важное, что сделал американский народ в XVIII-XIX вв., – это написание и чтение книг. Он приводит статистику библиотек, книжных магазинов, тиражей, покупки книг на душу населения, печатного дела и т. д. Постман показывает, как американское общество переходило от устной культуры к письменной. Он убежден: империя под названием США XX века – это целиком и полностью заслуга исторического перехода. Другими словами, не будь массового написания и чтения книг в тот период, не было бы американской империи двадцатого века. Также Постман приводит убедительные доказательства того, как телевидение подобно термитам рушит американскую империю и цивилизацию.

То же самое можно сказать о Западной Европе, которая в XIX-XX вв. совершила исторический переход к формированию письменной культуры. Таким образом она постепенно входила в мир постмодерна – мир, главным медиумом которого является образ. В мир визуального постмодерна индустриальные общества вошли лишь тогда, когда письменная культура в них консолидировалась и институционализировалась, стала внутренней и общей. В результате Европа и индустриальные общества смогли за один закономерный исторический переход вступить в эпоху визуального постмодерна. Но как же обстояли дела в других странах, таких как Иран?

Приблизительно в 1901 г., в преддверии Конституционной революции, в Иране началось движение в сторону письменной культуры. Создание школ началось до 1906 г. Принятие новой школьной системы совпало с периодом Конституционной революции и до 1971 г. распространилось по всей стране. Издательское дело и массовое книгопечатание в Иране начались после 1921 г. Хотя наша письменная культура имеет долгую историю, массовое производство, размножение и потребление текстов для нашего общества было и остается совершенно новым явлением.

С 1921 по 1961 г. Иран смог вступить в письменную культуру. В результате появились технологии, ее производящие, а именно: издательское дело, школьная система, университетская система, а также ценности и убеждения, поддерживающие письменную культуру. Появился также средний городской класс, располагающий достаточным количеством времени для чтения книг. Благодаря этим изменениям, казалось, иранское общество вот-вот совершит полноценный переход с устной к письменной культуре. Однако, к великому сожалению, прежде, чем эта культура успела укорениться в иранском обществе и стать всеобщей, появилось телевидение, а потом и Интернет. Будучи главнейшими системами производства, размножения и потребления картинок, они лишили иранское общество возможности институционализации и интернализации письменной культуры и препятствовали упрочению этой модели в Иране. Основной причиной отсутствия культуры чтения в современном обществе Ирана следует считать этот разрыв и неполноценный переход. Без того, чтобы совершить закономерный исторический переход к фотоиллюстративной культуре, мы, сами того не осознавая, были брошены в мир изображений, картинок и фотоснимков. И начало этому процессу было положено фотографией. После ее изобретения в Европе в 1842 г. фотография вошла во дворец Мохаммад-шаха Каджара[117] через посольство Российской империи. Насер ад-Дин Шах Каджар[118] в годы своего правления (1848–1896) находил фотографию и фотографирование экзотическим и приемлемым средством развлечения. Он сделал ее посредником между собой и своим миром (жены, слуги, придворные, подданные, владения) и хранил фотографии и фотоаппарат долгие годы как драгоценную вещь. Подобной иллюстрации в Иране не существовало, хотя в европейской живописи она практиковалась. Всё, что было во дворце шаха, – несколько миниатюр, и то только для иллюстраций к сборникам стихов. Несмотря на то, что время, за которое фотография смогла проникнуть во все слои общества и стать общим достоянием, охватывает период в сто лет, тем не менее этот отрезок следует считать началом перехода от устной культуры к культуре письменной. Однако, как было уже отмечено, прежде чем письменная культура смогла консолидироваться в иранском обществе, появилась фотография и сделала это невозможным. Даже в середине XIX в., то есть в первые годы изобретения фотографии, в отличие от периода Просвещения Европы, когда уровень грамотности и культуры населения был высок, 95 % населения Ирана было неграмотным, не умеющим ни читать, ни писать.

Таким образом, иранское общество вошло в эпоху постмодерна, не имея ни медиаграмотности, ни визуальной грамотности, ни визуальной культуры, ни прочих необходимых знаний и фундаментальных навыков для конструктивной эксплуатации визуальной модели коммуникации. Такие общества скорее страдают от визуальной модели коммуникации, чем получают пользу. Иранский человек, иранский субъект вступил в другую среду, перешел на другую платформу прежде, чем научился правильно и точно интернализировать ценности, связанные с чтением, писанием и письменной коммуникацией.

Только грамотное общество, имеющее фундаментальные знания и традиции письменной культуры и интернализировавшее ценности и убеждения, связанные с письменностью, может правильно использовать фотокамеру и фотографии. Именно поэтому даже лучшие наши фотографы и художники недостаточно грамотны, чтобы снабдить свою фотографию коротким комментарием. Эти люди не могут выделить хотя бы десяти минут на анализ и объяснение своего творчества. У них нет духовной и психологической подготовки расшифровать необходимые символы, чтобы производить критические суждения по поводу своих снимков, потому что они не имеют базовой компетенции и соответствующие ценности в них не сформированы.

Визуальная модель коммуникации ворвалась в иранскую культурную среду, словно бандит, не дав письменной культуре и чтению развиться и институционализироваться. Несмотря на то, что коэффициент участия в визуальной культуре в таких обществах невысок, тем не менее в Иране формируется большой культурно-фотографический архив.

Вместе с тем надо признать, что наличие подобной культуры имеет и положительные стороны. Ведь сегодня благодаря фотографии и цифровым технологиям впервые у населения появился шанс на самовыражение. С помощью фотокамер в самых разных уголках Ирана (деревни, города, племена) различные социальные группы имеют возможность поделиться моментами из своей жизни с остальным миром. Особенно это важно для малоимущих слоев, ведь теперь у них равные с состоятельными слоями возможности. Сегодня фотокамера превратилась в неотъемлемую часть повседневной жизни иранцев. Благодаря цифровым технологиям властные отношения в Иране широко распределились и стали общедоступными.

Реза Шейх, исследователь истории фотографии в Иране, в своей статье «Появление гражданина, подобного королю» приводит цитату из книги «Фотография и общество» французского фотографа и историка фотографии немецкого происхождения Жизель Фройнд: «28-го июля 1841 года один французский буржуа чванливо положил свою фотографию на всеобщее обозрение рядом с одной из фотографий Луи-Филиппа и приписал внизу: “Нет особой разницы между Филиппом и мной. Он король- гражданин, а я – гражданин, подобный королю”»[119].

Эта история наглядно показывает, как фотография влияет на властные отношения. Превратившись в образ с помощью фотографии, простой гражданин может стать равным королю. Другими словами, фотография делает их обоих одинаково важными людьми. Она дает индивиду внешнее проявление и властный статус. Каждый человек, имеющий любой социальный и культурный статус, способен безгранично производить, размножать и делиться своими фотографиями с самой многочисленной аудиторией за самую низкую цену, самое короткое время и в самом высоком качестве. Цифровые технологии включают в себя фото- и видеокамеры и Интернет, которые могут создать всемирную социальную сеть, бесконечно общую и вечную. С этой точки зрения цифровые технологии вывели наружу самые потаенные желания иранцев. Иранский человек нашел доступ к новому культурному языку, благодаря которому может наладить широкие связи.

Интернет и цифровые технологии изменили наши обычаи от рождения до самой смерти. Фотография служит столпом любого иранского обряда. Сегодня уже невозможно представить Навруз, похороны, новоселье или другие важные события жизни иранца без фотографий и видеозаписей. Наши обычаи и традиции обзавелись новым аспектом, и наша жизнь стала иллюстрированной. Произошла великая революция, в результате которой изображение наряду с цветом, запахом, вкусом, пищей, водой и другими религиозными и историческими смыслами стало создавать целостность иранской культуры, в результате чего ее границы значительно расширились.

Теперь фото/видеокамера превратилась в обязательный, пусть даже развлекательный, инструмент для каждой семьи и даже каждого человека. Более того, сам процесс фотосъемки и просмотра фотографий стал неким тотальным обрядом, всеобщей традицией. Развитие технологий, особенно цифровых, и массовое производство больших, маленьких и даже встроенных в мобильные телефоны дешевых фотокамер сыграло существенную роль в распространении этой социальной традиции. Фотография в качестве символа дала этой социальной и наследственной традиции внешнюю, осязаемую форму, и теперь она, подобно драгоценной вещи, хранится в альбомах и на стенах и архивируется в памяти цифровых устройств. Каждый член общества свободно, не сталкиваясь ни с какими культурными и экономическими ограничениями, может принять активное участие в этой традиции. Это составляет наибольшую часть великого культурного архива.

Несомненно, фотография и цифровые технологии создали для нашей культуры новые эмоциональные, эстетические, эпистемологические и социальные грани, однако этот процесс был сопряжен с серьезными вызовами. В качестве первой критики мы должны затронуть двоякую роль фотографии в двух периодах истории Ирана: периоде Конституционной революции и в последнее десятилетие. Реза Шейх в уже упомянутой статье, а также в другой, под названием «Конституционная революция, национальная идентичность и фотоиллюстративные микроистории», посвященной роли фотографии в создании национальной, исторической и коллективной идентичности в Иране в период Конституционной революции и после нее, приводит убедительные аргументы в пользу того, что фотография сделала иранский народ оформленным и органичным. И эта органичность ассоциируется с понятием национальной и исторической идентичности. Он пишет: «В период Конституционной революции иранцы стали участвовать на общественной арене в беспрецедентных аспектах. Фотографы стали запечатлевать это широкое присутствие. Вхождением в общее визуальное пространство (и тем, что мы просматриваем их в течение многих лет) эти фотографии помогают нам как народу оформиться и стать органичным»[120].

Однако в последнее десятилетие мы становимся свидетелями того, что цифровые технологии и повсеместное присутствие фотокамеры раскалывают национальную идентичность и уничтожают индивидуальность.

Открытие культурных границ посредством телевидения и спутниковой связи, вовлеченность в процесс глобализации и вступление в виртуальный мир Интернета поставили наше общество под влияние властного дискурса и диалога, создателем которого является Запад. Этот дискурс использует такие выражения, как «остальные» и «другие», имея в виду нас и наше нынешнее общество. Он также определяет за нас наше лицо и наше тело, нам же как «остальным» остается только принять их. Это первый вызов, и касается он автопортрета. Упрощение приемов съемки и распространения фото приводит к созданию и воспроизведению бесчисленного количества автопортретов. С каждым таким портретом на лицо надевается новая маска. Цифровое размножение собственных фотографий приводит к размножению личностей человека. Автопортреты подобны полю борьбы противоположностей и множественных репрезентаций, где индивид колеблется между тем, кем он является, тем, кем может стать, тем, кем хочет стать, тем, кем лучше стать, и в конце концов тем, кем должен стать и чего от него ожидают по умолчанию. Это обстоятельство само по себе затрагивает личностный кризис современного урбанизированного человека. Человека, который из-за масок, создающихся для него с каждой новой фотографией, забывает и теряет себя. В конце концов всё, что он будет знать о себе, будет личностью, сотканной из доминирующего западноцентричного дискурса.

Другой серьезный вызов создает просмотр фотографий. Из-за этого мы теряем способность мыслить абстрактно. По утверждению Нейла Постмана, с эпистемологической точки зрения изображение – это конкретная модель коммуникации. Оно не дает нам мыслить глубоко. Изображение передает много информации, эффективно влияет и создает более общие связи, но оно чрезмерно оглупляюще и демагогично. Изображение способно ввести в заблуждение, ведь каждый человек может по- своему интерпретировать и расшифровывать увиденное. Уже одно это может лишить фотографию способности культурного производства. Это негативное последствие дигитализации и визуализации. Визуальная связь делает наше мышление конкретным.

Из-за картинок и фотографий люди стали быстро терять интерес ко окружающему. Они привыкли смотреть фильмы или слушать музыку. Современному человеку приходится проделать над собой усилие, чтобы прочитать книгу или хотя бы статью. Он инертен и безынициативен. Картинки делают человека пассивным потребителем, получающим большее удовольствие от их механического просмотра, нежели от вдумчивого чтения книг. Это болезнь, которую породила визуализация. Инертность и быстрая потеря интереса – это та болезнь, о которой Шопенгауэр, немецкий философ, подробно пишет в своей книге «Афоризмы житейской мудрости». Это недуг урбанизированного человека, принадлежащего к среднему классу XXI в. Апатия, визуализация и дигитализация (посредством как фотографий, так и фильмов) – это термиты, разъедающие культуру. Вместе с тем надо сказать, что фотография по сравнению с видео имеет намного меньший отрицательный эффект, потому что процесс фотосъемки потенциально больше активизирует человека.

В отличие от видеосъемки и телевидения, где быстро сменяющиеся кадры не дают человеку возможности соучастия и взаимодействия, фотосъемка вовлекает его в интерактивный процесс. Но даже фотография уступает по степени абстрактности написанному тексту. Другими словами, она более конкретна.

Следующая проблема дигитализации фотографии в нашем обществе – то, что она породила ложное насыщение, ложную удовлетворенность. Простота обращения с фотокамерой и легкость процесса фотосъемки заставляют людей думать, что они профессионалы. Они полагают, что могут удовлетворить естественную тягу к формированию креативной личности фотографированием – механическим процессом получения фотоснимков. Это создает в них ложную креативность, так как всю работу выполняют технологии. На самом деле это обратный процесс, где технологии управляют человеком, а не человек технологиями. В действительности настоящих фотографов можно пересчитать по пальцам. Существует огромная разница между “picture” и “photo”. Большинство людей создают картинки и изображения, а не фото. Ложное насыщение стало бичом нашего общества. Пагубные последствия этого феномена мы ощущаем во многих сферах нашей жизнедеятельности, но особенно ярко он проявляет себя в том, что касается нашего креативного потенциала, нашей оригинальности. И это – пища для глубоких размышлений.

Из-за цифровых технологий наше молодое поколение подверглось культурному обману. Было бы несправедливо не признать, что фотография оказывает великую услугу, а именно – фиксирует историю народа и формирует крупнейший архив социально-культурных эпизодов нашего общества. И в этом плане было бы прекрасно, если бы цифровые камеры существовали во времена Ахеменидов или в век зарождения ислама. Так же, как и фотографии периода Насер ад-Дин Шаха, сегодня в нашем распоряжении были бы бесчисленные альбомы с фотоснимками наших исторических героев, религиозных и политических деятелей и т. д. Но справедливости ради надо признать и тот факт, что фото ограничило возможности учиться и обучать. И положение это усугубляется с каждым днем. Наше общество теряет способность к размышлению над жизнью и осмыслению ее точных и скрытых связей.

Беглый исторический обзор перехода американского и европейского обществ от устной модели коммуникации к письменной и визуальной, а также социологический анализ их социокультурного контекста, создавшего необходимые предпосылки для перехода от письменной культуры к визуальной, и сравнение этих обществ с иранским обществом показало, что в западных обществах переход к визуальной модели был осуществлен после того, как письменная модель коммуникации была консолидирована и институционализирована в них. Что же касается нашего общества, то его переход был ущербным, поспешным и даже незапланированным. Переход без всякой готовности к нему. Наше общество было брошено в мир картинок и фотографий без того, чтобы письменная модель стала в нем общественной. Как итог, мы начали набираться опыта в спешном режиме.

Началом этого опыта автор считает очень быстрое вхождение фотографии в Иран в эпоху Насер ад-Дин Шаха. Причислив фото/видеокамеру, а вслед за ней и телевидение с Интернетом к культурным бандитам в нашем обществе, автор исследует цифровые и визуальные вызовы, явившиеся следствием визуализации коммуникативной модели в иранской культуре. Отдавая должное цифровой фотографии – этому культурообразующему медиа – и признавая то, что она дает человеку возможность самовыражения, распределяет властные отношения между всеми членами общества и создает для нас новый культурный язык, автор вместе с тем констатирует, что цифровая фотография создает ложные свободу и креативность, приводящие к кризису личности и идентичности. С одной стороны, фотография стала частью наших традиций и жизненно важным средством их фиксирования, с другой – по причине простоты обращения и доступности сама превратилась в тотальный социальный обряд. Фотосъемка стала неотделимой частью нашей частной и публичной жизни, тем самым создав огромный фотокультурный архив.

Второй вызов, с которым столкнулась наша культура, порожден созданием, размножением и потреблением бесчисленного количества фотографий и картинок. Просмотр фотоснимков приносит удовольствие сам по себе, превратившись в развлечение. Из-за этого люди стали пассивными, быстро теряющими интерес ко всему. Человеку стало некогда задумываться над своей жизнью, над личными и общественными отношениями. Всё превращается в картинку, даже чувства, эмоции и представления.

Такие же беды, что принесла обществу статистика за предыдущие сто лет, принесет фотография за следующие сто. Как точная наука лжи, статистика вот уже 70 лет как замарала собой не только наших политиков, но и исследователей. Фотография может заставить заговорить человеческую жизнь лишь до некоторой степени. Существуют аспекты, не поддающиеся визуализации. Визуализация – это маргинализация чувств и эмоций, не способных стать визуальными. Очень скоро фотография станет идеальным полем для лжи и займет место статистики.