Для кануна, интересующего нас периода XV–XVII вв. письменные источники дают некоторые сведения о феодальной власти на данной территории.

Во второй половине XIV в. (незадолго до нашествия Тимура), Мухаммад-бек получил от ширваншаха в наследственное управление «Ахты, Докузпара, Мискинджи, Мукрак (Микрах), Кюре (Кара-Кюре), крепость Хакуль-Мака (Мака), Хиналук, ал-Фий, ал-Маза… вместе с управлением крепостью Ахир (Ихир)».[293] Источник предлагает и текст жалованной грамоты «ширваншаха Кершасиба»,[294] где о передаче этих земель Мухаммад-беку сказано: «Я даю управление над этим магалом ему и его потомкам от утробы до утробы, от рода в род».[295] Это позволяет рассматривать пожалование Мухаммад-беку как наследственное владение, т. е. суйургал.[296] Он был дан Мухаммад-беку на тех же условиях, что и соседние земли от Гельхена (с. Хазра) до Кабалы трём его старшим братьям: охранять северную границу Ширвана от набегов и т. п. военных акций из Дагестана. Таким образом суйургалы четырёх братьев составили компактное пограничное феодальное владение, прикрывавшее Ширван с севера и вассальное ширваншаху. Все четверо были сыновьями упоминавшегося уже неудачного претендента на престол Кайтага, члена уцмийского дома и собственника трёх ширванских сёл Ильча-Ахмада. На возникновение, таким образом, в Южном Дагестане своеобразного вассального владения Ширвана обратил в своё время внимание проф. Р.М. Магомедов, подчеркнув его военно-пограничную роль и предложил для него название эмирства Ахмад-Багадура.[297]

Легко заметить, что владения Мухаммад-бека включали в себя территории трёх позднейших общинных союзов Самур-дере: Ахтыпара, Докузпара и Алтыпара.

Примечательно, что почти одновременно на границах этой территории засвидетельствованы две сильные политические единицы – общины Хнов и Курах. Эпиграфическая надпись 1356 г. рисует Курах как значительное политическое образование площадью около 500 квадратных километров, примыкавшее с севера к землям наследников Мухаммад-бека.[298] Хнов второй половины XIV – начала XV в. был, очевидно, сильным в военном отношении джамаатом. Эпиграфический материал убедительно свидетельствует о начавшемся здесь выделении военно-феодального сословия «всадников», уже именуемых «амирами»,[299] но, насколько можно судить по эпитафиям XIV–XV вв., не оформившихся в обособленное привилегированное сословие или владетельный дом. Вероятнее всего, необходимость обороны от феодальной экспансии ширваншахских вассалов (потомков Мухаммад-бека) стимуровала повышенную военно-политическую активность Хнова и Кураха, превратившихся на долгое время в барьер против дальнейшего ширванского феодального проникновения.[300]

В течение XV – начала XVI вв. продолжается расселение потомков Мухаммад-бека внутри пожалованной их предку территории. Каждый из них получает «в управление» то или иное крупное село с округой (единственное исключение – Махмуд-бек б. Ильча-Ахмад II, внук Мухаммад-бека, вероятно в Кой пол. XV в. поселившийся в Хнове[301], т. е. за пределами дедовского суйургала). Феодальное освоение этой земли идет при этом не только «вширь», но и «вглубь». Намечается «стержневая» линия потомков Мухаммад-бека, наследующая как правило его резиденцию-крепость Ихир. Его сын Ильча-Ахмад II (согласно источнику, современник Тимура) основал около Ихира «деревню невольников» и населил её».[302] Правнук Ильча-Ахмада II (примерно конец XV в.) Хамзат-бек, унаследовав и Ихир, и эту «деревню», построил ещё с. Джикджик, населив его своими невольниками.[303] Его двоюродный брат (и, следовательно, современник) Аббас-бек завладел с. Маза, – причём «потомки его остались там с властью и управлением».[304] Другой двоюродный брат Хамзата, Мухаммад-бек, «царствовал в Мискинджа».[305]

Итак, можно заметить, как в течение XV в. обширный круг, простирающийся от рек Самур и Усухчай до с. Хиналуг включительно, закрепляется за потомками Мухаммад-бека, постепенно дробясь между ними, причём некоторые сёла (Маза, Мискинджа и, видимо, Ихир) постепенно превращаются к концу XV в. в собственность беков-потомков Мухаммада, а другие села являлись их полной собственностью с самого начала, будучи основаны или заселены лично-зависимыми от них «невольниками» («деревня» у с. Ихир, с. Джикджик[306]).

Говоря о владении Мухаммад-бека в целом, А.Р. Шихсаидов уже указывал (1964 г.), что тамошние «лезгинские селения рассматривались как собственность, отданная в пользование с правом наследования, т. е. что-то вроде условного феодального держания, наследственного лена».[307] Мы хотим добавить к этому, что источник продолжает всё же различать сёла, находящиеся ещё только «в управлении» и сёла, успевшие уже стать собственностью потомков Мухаммад-бека.

Такова ситуация в Самур-дере до начала XVI в. включительно (что соответствует времени появления 6-го поколения потомков Мухаммад-бека). Далее заметны некоторые перемены. Число потомков Мухаммад-бека, естественно, растёт, имеются свидетельства о продолжающемся распространении их влияния «вширь», за пределы владения их предка (в Курах, Кюре, Нижний Табасаран, магал Кабалы).[308] Но при этом есть лишь два упоминания о приобретении ими земель в наследственную собственность (с. Хачмас близ Варташена и земля, на которой позже основано с. Зейхур).[309] Кроме того, есть сообщение о постройке Мемрадж-беком (потомком Мухаммад-бека в 7-м поколении) «селения в местности под названием Мемрадж во владениях Табасарана – это селение до сих пор называется его именем».[310] Хотя оно содержится в поздней компиляции 1870 г., но основано бесспорно на реальных фактах: выше мы уже упоминали муаф-намэ 1558 г., согласно которому Мемрадж-бек взял под своё покровительство вакф тамошней суфийской общины.[311]

Более того, «Хроника Махмуда Хиналугского» определённо говорит о закреплении потомков Мухаммад-бека лишь в сс. Маза и Мискинджа (то же можно сказать и об Ихире, где она составлена) – что же касается остальных перечисленных там сёл, то ни в их эпиграфике, ни в других письменных материалах[312] не удаётся обнаружить какой-либо связи с потомками Мухаммад-бека, хотя «беки» там упоминаются неоднократно.

На наш взгляд, причину этих перемен можно проследить при сопоставлении вышеприведенных данных с сообщениями о развитии феодальных отношений в XVI–XVII вв. в соседних землях верхнего Самура.

В предыдущей главе мы характеризовали джамааты Цахура и Рутула как достигшие довольно высокой ступени развития своих производительных сил и культуры ещё в домонгольское время – следует, однако, отметить отсутствие каких-либо упоминаний о выделении там в тот период феодальной верхушки. Дальнейшее социальное развитие этих земель, как и других внутренних районов Дагестана, было, видимо, приостановлено их глубокой изоляцией после установления монгольского господства в равнинной части Восточного Кавказа.[313] Выход из состояния стагнации осложнялся междоусобными столкновениями[314] и военным вмешательством извне.[315]

Около 80-х гг. XVI в. имеются первые письменные свидетельства выхода Рутула во внешнеполитическую арену. Мы имеем в виду известный фирман 1583 г. персидского шаха на имя Гази-бека и «рутульских старшин».[316] Во всех следующих фирманах «старшины» уже не упоминаются, но зато фирманом 1588 г. турецкий султан жалует Гази-беку ханский титул.[317] Дальнейшая история участия рутульских владетелей во внешнеполитической жизни Закавказья представляет собой лавирование между двумя противоборствующими державами (Ираном и Турцией) с извлечением каждый раз определённых выгод. Так, фирманом 1606 г. шах Аббас I жалует Гази-беку с. Нудгуши,[318] а фирманом 1635 г. турецкий султан Мурад IV жалует рутульскому Ибрахим-хану сс. Нидам и Лойткам.[319] Характер этих земельных пожалований, к сожалению, не вполне ясен. Позднее по показаниям 12 бекских семейств основатель династии рутульских беков Кази-бек являлся лицом имевшим право быть приписанным к привилегированному сословию. Рутульцы никакой райятской повинности не испытывали.[320]

Почти одновременно выходит на внешнеполитическую арену и Цахур. Фирманом 1562 г. шах Тахмасп I закрепил за Ади-Куркулу-беком I иммунитетные права на кахские сс. Бобало, Шотавар, Кураган.[321] В 1592 г. Ади-Куркулу-бек II (внук предыдущего)[322] получил от турецкого султана фирман на управление Цахуром и сёлами Ках и Мешабаш,[323] а следующий фирман 1607 г. закреплял за Али-Султаном, сыном этого бека, шесть деревень (включая Ках и Мешабаш) в наследное владение.[324] Судя по родословной цахурских беков, после Али-Султана власть перешла к другой ветви этого рода.[325] По нашему мнению, это можно сопоставить с местным преданием о всеобщем восстании в Цахуре в ответ на притеснения беков и попытки их уничтожить джамаатскую организацию – И.П. Петрушевский относит его к началу XVII в.[326]

После этого резиденция цахурских владетелей была перенесена в Илису.[327] Они получили титул «султанов» (среднее по рангу между «беками» и «ханами» – это обычное титулование пограничных владетелей в Сефевидском Иране).[328] Наличие в их собственности значительных земельных владений и военно-политическая поддержка иранских властей, по-видимому, помогли султанам устоять и добиться компромисса с джамаатами Цахура: из фирмана шаха Сефи I от 1632 г. видно, что Мамедхан-бек к этому времени уже в силах совершить набег на Кахетию.[329] К этому времени, вероятно, следует отнести окончательное сформирование того характера власти елисуйских султанов, который просуществовал до XVIII в. (когда султанов фактически стали назначать джарцы).

Итак, султан избирался всегда из членов султанского дома собраниями всех четырёх цахурских общинных союзов (Цахур, Сувагиль, Карабулак, Илису), причём каждый приставлял к султану по одному векилу (уполномоченному). В случае нарушения султаном адатов его заменяли другим членом султанского дома. После выборов цахурский султан утверждался фирманом турецкого султана или иранского шаха (смотря по тому, чья власть была в тот момент в Закавказье), но это было лишь простым признанием факта, не влияющим на выбор (последний султан Даниял-бек представил русской администрации 35 таких фирманов).[330] Остальные члены султанского дома считались беками, каждый из них имел неотъемлемое право на получение в наследственное владение своей доли кешкелей, т. е. хозяйств, принадлежащих жителям зависимых кахских сёл (мугалам и ингилойцам). Позже появился разряд служилых беков, получавших то же за службу. Третий разряд беков получал лишь титул и личные привилегии, не передавая ни того, ни другого по наследству. Пока нет никаких данных для выяснения времени появления беков двух последних разрядов – ясно лишь, что они появились позже беков султанской фамилии.[331]

Крестьяне – члены четырёх общинных союзов, в отличие от мугалов и ингилойцев, не несли никаких повинностей и податей, кроме военной службы; в жизнь этих джамаатов султан не вмешивался.[332]

Примечательно, что шахские власти рассматривали кешкельные кахские сёла, пожалованные цахурскому владетельному дому, как тиул. Анализируя фирман шаха Аббаса II от 1642 г. цахурскому султану Халил-беку б. Мамед-хану, А.Р. Шихсаидов заключает: «Мы видим, что цахурское владение отдано в тиуль, т. е. ненаследственное условное пожалование с правом налогового иммунитета. В источниках XVI в. под тиулем нередко понималось пожалование определённой территории в управление».[333] Добавим лишь, что фирман закрепляет за Халил-беком «Цахур как и отцу его…»[334], т. е. шах de facto признаёт владение цахурского султана наследственным.

Итак, нетрудно заметить, что во владении беков Цахура, постепенно оформившемся в султанство Елисуйское, сложился тот же тип земельной собственности, что и в других владениях Дагестана – это определило и сходный тип надстройки.

Несколько иначе шло развитие бекского владения в Рутуле. Источники показывают, что главам двух бекских домов[335] Гази-беку и Ибюрахим-беку так и не удалось сплотить все рутульские джамааты воедино – в известном письме шамхала 1598 г. отдельно от «рутульской» упомянуты «хиновская рать». Итак, хновский джамаат в это время остаётся самостоятельным. К этому же времени, вероятнее всего, относятся и данные о Шиназском феодальном владении, включавшем «пять селений».[336] Их глава («халифа») считает себя вассалом шамхала[337] – между тем именно с середины XVI в. вполне определилось южное направление шамхальских посягательств, а во 2-ой половине XVI в. вероятнее всего, возникают сс. Аракул, Верхний и Нижний Катрух (населённые райятами шамхала). С этим согласуется и фраза документа об обязанностях самих «халифов»: «Они охраняют (горные) проходы Шиназа и других (селений) с 12-ью слугами…».[338]

Итак, значительная часть рутульской этнотерритории (верховья р. Ахтычай, земли севернее с. Рутул) осталась вне влияния рутульских беков. Пожалованные им в 1606 и 1635 гг. сёла никогда более не упоминаются в их владении, как и ханский титул. По-видимому, не позднее XVII в. здесь сложились отношения зависимости подчинённых сёл Рутульского союза – «пахта» и ежегодная уплата по одному барану с хозяйства. Однако получателем этих «податей» были не беки, а джамаат с. Рутул[339] (точнее, его «аксакалы») – следовательно, эта форма зависимости не могла стать опорой для возвышения беков. Всё это, по нашему мнению, и приводит, в конце концов, к тому положению рутульского бекского дома, которое документы XIX века характеризуют так: «Рутульские беки (в числе 15 дворов) всегда были свободны от несения государственных податей, но зависимых деревень не имеют и от узденей, среди которых живут, кроме почёта, ничем не отличаются…»[340] «и никакими выгодами от жителей не пользовались»,[341] – добавляет другой документ. Любопытно, впрочем, характеристика их собственности: «Из рутульских бекских 15 семейств каждый двор имеет собственной удобной земли от 2 до 5 десятин. У этих последних 15 семей бекских, кроме того, имеется кишлагов всего 27 на 4940 овец».[342] Итак, даже у этих «деградировавших» владетелей собственность на пастбища остаётся преобладающей.

Заслуживает внимания земельная собственность шиназского «халифы». В упомянутом выше документе (разновидность «порядной грамоты»), кроме оброчных податей и повинностей: «На джамаате Шиназа (лежит обязанность) в период пахоты пахать для них («халифов» – авт.) их поля в течение трёх дней, а также жать им в течение трёх дней в период жатвы».[343] Отработочная рента, по нашему мнению, достаточно ясно указывает на наличие земельной собственности у местных «халифов», причём это настоящая феодальная собственность, дающая им ренту. Не вполне ясно, однако, является ли она их полной частной собственностью или же это бенефиций за службу по охране «проходов». Во всяком случае к моменту составления документа права «халифов» на их землю, по-видимому, уже успели приобрести наследственный характер: преамбула документа говорит уже об «отпрысках этого халифа», шамхал – «гость их предков» (не одно поколение которых, следовательно, является здесь его вассалами со всеми вытекающими отсюда правами).

Вопрос мог бы проясниться сведениями о происхождении этих «халифов». Поскольку документ как правило упоминает их во множественном числе (за исключением одного раза), то вполне очевидно, что это феодальный род, а не единичный правитель. Столь же ясно, что они – вассалы шамхала: «Если (в Шиназский магал) приходил шамхал, то он останавливается в их жилищах в качестве гостя их предков, потому что они – главы (руаса) тех пяти селений» – и далее: «Он – я имею в виду халифа – не ходит навстречу никому из эмиров и великих людей, кроме воинов шамхала».[344]

Назначение «халифы» в Шиназ извне было бы серьёзным доводом за то, что земля здесь пожалована ему и его роду за службу. Такое предположение может подкрепляться указанием на происхождение «халифского» рода от Абу-Муслима – как известно, в Кумухе было достаточно феодальных семейств, за которыми традиционно признавалось происхождение от выдающихся исламизаторов Дагестана. Больше доводов, однако, за местное их происхождение. В приводившемся выше отрывке, объясняющем идущие от предков куначеские отношения «халифов» с шамхалом тем, что «они – главы тех пяти селений», фраза эта относится скорее всего к предкам. В таком случае получается, что еще за несколько поколений до появления «порядной грамоты» предки «халифов» были «раисами» шиназского магала. Между тем шиназская община отнюдь не была «первобытной». В предыдущей главе мы приводили сведения из труда Закарйи Казвини (1275 г.) о специализации шиназцев на «производства кольчуг и панцырей», о развитой «книжной» культуры в этом селе – разумеется, появление и утверждение всего этого относится к ещё более раннему времени и свидетельствует о тесных контактах с окружающим феодальным миром. Следует поэтому ожидать в Шиназе и соответствующего уровня общественного развития.

По нашему мнению, контакт с шамхалами Кумуха мог сильно способствовать выделению какого-то влиятельного семейства из среды феодализирующейся верхушки местной общины, что должно было привести к расширению и укреплению феодальных прав этих «халифов».

Завершив этим обзор становления и развития феодальных сословий и владетельных домов верхнего Самура в XVI–XVII вв. и рассмотрев сведения о формах принадлежавшей им земельной собственности, мы получили тем самым и основу для сравнительной оценки гораздо более скудного материала за тот же период, относящегося к бассейну среднего течения Самура.

Выше мы констатировали явное замедление в присвоении земель потомками Мухаммад-бека: при росте их числа в XVI–XVII вв. резко сокращаются случаи приобретения ими земель в наследственное владение либо собственность по сравнению с XV в. В нашей литературе уже предлагалось объяснение этому[345] – по-видимому, в Южном Дагестане также проявилось различие в формах земельных пожалований Дербенди и Сефевидов: у первых преобладал «суйургал», т. е. наследственное владение, в то время как вторые предпочитали «тиул», т. е. ненаследственное условное держание с правом присвоения налоговых поступлений с него в качестве «платы» за управление. Это подтверждается сравнением форм пожалования ширваншаха Мухаммед-беку («Хроника М. Хиналугского») и сефевидских шахов – беков Рутула и Цахура (фирманы, указанные выше).

Итак, со второй четверти XVI в. беки, получавшие земли «в управление», не приобретали на них при этом наследственных прав. Это может объяснить отсутствие преемственности в сведениях (правда, весьма отрывочных) о беках в сёлах Верхнего Самура. У сефевидской администрации не было особых стимулов для поддержки их привилегий: после захвата Сефевидами в начале XVI в. бассейна Гюльгерычая земли по среднему Самуру потеряли своё былое пограничное значение, между тем как бекские дружины Рутула и Цахура, напротив, стали стратегически важны для Ирана как постоянно готовый к действию в горных условиях контингент, важный для давления на Кахетию и Грузию.

Это и привело, вероятно, к постепенной деградации местных беков, аналогичной такому же явлению в Рутуле. Вполне объяснимо поэтому, что в конце рассматриваемого периода на территории былого «владения Мухаммад-бека» мы находим ряд сильных джамаатов – на самурских землях это Ахтыпара, Докузпара и Алтыпара. При этом в историческом фольклоре и традициях здешних сёл можно обнаружить и воспоминания о «беках», не связанных с позднейшими беками кумухского происхождения. Так, например, некоторые родственные группы в с. Ахты до исторически-недавнего времени носили название «беглер».[346]

Лишённые экономической опоры и социально-политической поддержки, беки не могли стать здесь в XVII в. основными носителями развивающихся феодальных отношений. Их оттеснила сугубо местная джамаатская верхушка. Очевидно, как и в Рутуле, за беками здесь также не осталось «ничего кроме почёта», а джаматские верхи сумели использовать силу и ресурсы ахтынской общины для подчинения соседних сёл и обложения их своеобразной натуральной рентой. Вот какие сведения собрал об этом в конце прошлого века М.М. Ковалевский: «Привилегированное положение ахтынцев прежде всего сказывалось в праве требовать от подчинённых им аулов так называемой «пахты», т. е. обязательного угощения, ежегодно в течение целых суток. Число ахтынских гостей не должно было превышать 50 человек… Другие преимущества ахтынцев состояли в том, что при выдаче своих дочерей замуж за жителей одного из 11 подчинённых им селений весь аул получал особый платёж размером 3 рубля, т. н. «барху». В случае убийства ахтынца за его кровь взимали платёж в два раза больше против того, какой следовал за кровь жителя подчинённого селения. Ахты в свою очередь несли обязательства военной защиты по отношению к 11 союзным с ними обществам, взамен чего последние обязаны были во время войны подчиняться руководству ахтынских начальников в лице 40 аксакалов, поставленных тухумами по одному от каждого и занимавших свою должность наследственно в прямой нисходящей линии. И в мирное время эти старшины сохраняли известные права по отношению к населению, граничивших с Ахтами обществ. Они наблюдали за своевременным взносом церковной десятины и настаивали на том, чтобы в гражданских и уголовных спорах окончательные решения постановляемы были исключительно ахтынскими посредниками».[347]

М.М. Ковалевский считает, что подобная форма складывания феодальной зависимости может рассматриваться как «покровительство», а причиной её образования является насильственное подчинение ахтынцами более слабых соседей. А.Р. Шихсаидов, в основном разделяющий мнение М.М. Ковалевского и определивший такой путь феодализации как «коллективную коммендацию»[348], сопоставляет сам термин с армянским «пахт» – доля урожая, вносимая шинаканами землевладельцу ещё в домонгольский период.[349] Отсюда он делает вывод о вероятном существовании подобного оброка (равно как и связанных с ним отношений) в долине Самура со столь же раннего времени. Ещё более интересен его вывод о том, что и здесь, как и в Средней Азии,[350] «феодализационный процесс происходит как бы с двух сторон: сверху и снизу» (икта сверху, коммендации снизу).[351] Эта схема для XV–XVII вв. может быть несколько конкретизирована: в XV в. очевидно здесь преобладает «феодализация сверху» (насаждение ширваншахами Дербенди своих служилых вассалов – потомков Мухаммадбека), а с I-ой половины XVI в. – «феодализация снизу», причём проводником её является, судя по сообщению М.М. Ковалевского, местная общинная верхушка (главы тухумов). Существуют и чисто местные традиционные формы её проведения – хотя термин «пахта» употребляется только в с. Ахты, но тот же институт существовал и в Рутуле и даже в Хурюге, бравшем по местному преданию пахту с с. Кака вплоть до появления там в XVIII в. беков кумухского происхождения.[352]

Следует, впрочем, отметить, что предшествовавшему этим последним «поколению» беков всё же кое-где удалось удержаться. Так, в с. Кала-Кюре существует предание о том, что здешний бекский род не был связан с Кумухом, а восходил к легендарному Камкаму. Как бы то ни было, но это была самостоятельная бекская ветвь, до позднейшего времени владевшая большей и лучшей частью обрабатываемых земель сс. Кала-Кюре и Усухчай, причём сельчане считались их лично-зависимыми райятами.[353] Конечно, известно, что с. Кала-Кюре входило в сильный общинный союз Алтыпара. Однако это не может быть решающим доводом против существования там беков до XVIII в.