Теперь следует обратиться к пространству к северу от Аварского Койсу. Выше мы дали краткую характеристику основных форм феодальной собственности здесь до начала XVI в.: наследственные владения вассальных беков Гумбета и Дженгутая, а также Алигиличилал. Насколько можно судить по источникам, на захватываемые хунзахскими газиями в течение всего XVI в. земли на западе распространялась верховная собственность нуцальского дома, ибо его представители (а не джамаат Хунзаха) были организаторами походов и охранителями захваченных территорий.

За XVI в. почти не сохранилось письменных источников по Аварскому ханству, хотя бы косвенно указывающих на поземельные отношения и ситуацию в сфере земельной собственности. Это вынуждает нас к ретроспективному использованию более поздних источников.

Для XVII в. картина более ясна. Письменные, этнографические и историко-фольклорные источники (включая поздние документы рубежа XVIII–XIX вв.) позволяют утверждать, что на обширных территориях к западу от собственно-хунзахских земель в XVII в. уже существуют значительные владения членов нуцальского дома. Мы уже упоминали о гибели в 1-й пол. XVII в. Барти-Кихилява при попытке войск Гидатля и Кумуха захватить с. Тцукита. В нашей литературе уже высказывалось предположение, что этот князь погиб при защите своего удела.[160] Мы разделяем в основном эту мысль, хотя следует подчеркнуть, что статус его владения точно неизвестен: во всяком случае, Тукита и прилегающие к ней территории пришлось оборонять не хунзахскому владетелю, а Барти-Кихиляву, что может указывать на значительные личные права последнего на эти земли вплоть до Гидатля (кроме Тукиты, видимо, и на всю этнотерриторию ахвахцев). Самоочевидно, что владельческие права Барти-Кихилява могут уходить в XVI в., тем более что он принадлежал к той ветви нуцальского дома, представители которой еще во 2-ой пол. XVI в. вели завоевание западных территорий (прадед Барти-Кихилява погиб там в 1570 г.).

Своеобразным указанием в исследовании распространения экспансии нуцалов на запад является факт существования здесь чистоаварских селений, окруженных совершенной иной этнолингвистической средой (андо-цезской).

В полосе каратинских земель, прилегающих к территории хунзахского «бо», находятся три аула (Ингердах, Местерух, Цолода), язык и адаты которых почти не отличаются от хунзахских. Таково же с. Кудияб-Росо, расположенное среди ахвахцев. Согласно преданиям с. Ингердах,[161] хунзахская инфильтрация в указанную полосу проходила на фоне междоусобиц между местными каратинскими джамаатами (предание неопределенно относит их ко времени «400–500 лет назад»). Сначала в Ингердахе жили только каратинцы, затем в результате распри с соседним каратинским селом Рачабилда они были изгнаны. Когда появилась возможность вернуться, вместе с автохтонами на старом их месте стали один за другим селиться и аварские тухумы: за время распрей хунзахцы успели овладеть сначала пастбищами этой полосы, а в процессе их хозяйственного использования осуществили постепенное её заселение. Так возникли вышеупомянутые сёла, где ослабленные распрями автохтоны-каратинцы (равно как и незначительные группы пришельцев из Ахваха, Гумбета, Чечни, Андии) были ассимилированы аварцами: тухумы последних до сих пор составляют большинство, причём некоторые ещё прослеживают генеалогическую связь с Хунзахом. Примечательно, что к моменту оформления этих сёл предание называет уже и их правителя Аликилича и говорит о принадлежности их к Аварскому ханству. Мы считаем возможным сопоставить этого правителя с влиятельным хунзахским феодальным родом Алигиличилал (об их владениях южнее Дженгутая в XV в. и о могиле Сафилава б. Аликилича 1388 г. на аристократическом кладбище Хунзаха мы говорили выше).

Другим аварским этническим массивом в андо-цезских землях является Ункратль[162] – объединение 7 аварских сёл к Западу от этой реки, окружённое этнотерриториями дидойцев, хваршинов, тиндалов, чамалинцев, чеченцев и тушин. Когда все эти земли во 2-ой пол. XV в. были завоеваны кумухскими газиями, одно из этих сел – Киди (Кидиб) – стало резиденцией Мирза-бека, посаженного здесь «курайшитами» Султан-Ахмадом и Али-беком. Можно предполагать, что это было условное феодальное владение-бенефиций того же типа, что и созданные сподвижниками и сюзеренами Мирза-бека владения Айул, Дамалда, Хуштада. Далее никаких сведений о нём не сохранилось – скорее всего судьба его была аналогична истории соседнего Хучадинского владения Хаджи-Али-шамхала.

Письменные документы свидетельствуют о наличии здесь «султанов» и «амиров». Наиболее ранний из них – договор между двумя «бо», Тинди и Карата, о союзе (XVIII в.).[163]

Один из пунктов договора – раздел между ними ункратлинских сёл в случае, если род султанов Киди и Саситля пресечётся (тогда Саситль достанется тиндинцам, а Киди, Сильди, Хоко – каратинцам). Надежды этих джамаатов не сбылись: есть сведения о разорении в 1837 г. трёх тушинских сёл ункратлинскими князьями Амир-Хамзой и Маллачи: «Сс. Кидиб, Саситль и Сильда они считают своею собственностью, т. к. земля им принадлежит, и поэтому они получают с каждого двора в год по 1 барану, по сабе пшеницы и по 3 рабочих дня».[164] Весьма примечательно очевидное сходство норм отработочной, а отчасти и продуктовой ренты в Ункратлинском владении Кой пол. XIX в. и Лудукском владении конца XV в.

В нашей литературе было высказано предположение, что кидинские владетели могут быть прямыми потомками Мирза-бека,[165] на что как будто указывают элементы традиции (нормы ренты, резиденция в Киди). Следует, однако, обратить внимание на свидетельства местных преданий. Вплоть до революции лучшие земли Саситля и Киди принадлежали двум влиятельным тухумам – Нуцалал (Ианусел) и Алдамилал.[166] Их члены – прямые потомки и родичи малолетних, уцелевших во время истребления большей части ункратлинских князей мюридами Шамиля в 1844 г. Население считает их «беками».[167] На их происхождение от нуцальского дома указывает само название первого тухума и семейные предания второго (их легендарный родоначальник Алдам был якобы седьмым ребёнком нуцала).[168] Эти указания объективно подтверждаются случаями обращения потомков нуцалов в XIX в. к этим тухумам в поисках «ровни» для женитьбы.[169]

Итак, отпрыски нуцальского дома появились здесь как собственники земли – по нашему мнению, последнее проистекало из права завоевания (известно, что эти территории были завоёваны газиями во время насаждения здесь ислама). «Завещание Андуника» (1485) уже говорит о контроле нуцалов над территорией между Андийским Койсу, Харубским притоком и с. Миярсо,[170] но ещё не включает её в территорию собственно Аварского княжества. В 1570 г., однако, нуцалы Турарав Глупец и его племянник Барти уже пытаются завоевать расположенный западнее Ункратля Мосок (этнотерритория бацбийцев). Следовательно, освоение территории по левому берегу Аварского Койсу и создание здесь Ункратля следует искать между этими двумя датами. При этом аварцы поселялись на земле, принадлежавшей нуцалам, т. к. она была завоёвана усилиями созданных ими и руководимых ими газийских дружин (а отнюдь не хунзахского «бо»). Это и легло в основу их чисто-поземельной зависимости от владетелей-нуцалов (её позднюю модификацию можно видеть в приводившемся выше сообщении ген. Клюки фон Клюгенау от 1839 г.). Неизвестно, какими были первоначальные владельческие права родоначальников «второй кидинской династии» (нуцальского происхождения), однако характер феодальной зависимости как будто указывает на то, что земли были полной собственностью владетелей Ункратля (или же очень скоро стали таковой). Таким образом, в XVI в. нуцалы достигли здесь двойного результата: наделение каких-то членов этого многочисленного владетельного дома значительным уделом и создание тем самым опорной базы за Андийским Койсу для удержания в ее бассейне под своей властью автохтонов и для дальнейших «исламских походов» на Тушетию и Горную Чечню.

Третий аварский этнический анклав находится несколько ниже Ункратля – это сс. Ансалта, Тасута, Ортоколо, Шодрода, Тандо, расположенные среди чеченцев, андийцев, ботлихцев и годоберинцев. О прочном утверждении в Анди нуцальского влияния в XV в. свидетельствует «Завещание Андуника». На дальнейшее развитие здесь феодальных отношений указывает, по нашему мнению, сообщение о «дарении» «аварским ханом Умма-нуцалом» пастбищной горы Белгатоевскому джамаату. Это сообщение сохранилось в виде выписки в официальном письме 1866 г. и содержит дату: 1146 г.х. (= 1733-4 г.н. э.). При первой публикации текст был сокращён, а дата выглядела как соответствующая времени события: это повлекло за собой соответствующие исторические интерпретации.[171] При второй публикации текст был приведён полностью: стало очевидным, что известие об этом дарении передавалось «предками потомству около десяти раз, дошло до нашего времени».[172] Отметив совершенную необходимость учёта этого обстоятельства при датировке события, публикатор замечает: «Непонятно, то ли этот документ составлен в 1146 г.х., или в этом году он впервые был занесён в книгу, о которой говорит пометка документа» и таким образом «с какого времени вести отсчёт? то ли с имеющейся в документе даты 1146 г.х., то ли с 60-х годов XIX в.». Исследователь предпочёл первую дату и, вычтя 2 ¹/₂ века, т. е. протяжённость жизни 10 поколений, получил конец XV в., к которому и отнёс это дарение. Заметим, однако, что конец XV в. – это время «Завещания Андуника» и «Перечня податей шамхалам», когда влияние нуцалов не выходило за пределы Анди, а Горная Чечня считалась «мулком шамхала». Поэтому более вероятной кажется нам вторая точка отсчёта (1866 г.), которая обуславливает отнесение этого события к началу XVII в., т. е. ко времени Умма-нуцала Справедливого, когда безраздельное господство нуцалов в прилегающих землях Горной Чечни не вызывает сомнений.

Итак, опираясь на упомянутое сообщение, можно заключить, что в начале XVII в. нуцал распоряжался (по крайней мере некоторыми) пастбищными горами к западу от Андии. Условия «дарения» весьма любопытны: за пользование «подаренной» горой белгатоевцы «обязались отдавать ему 6 баранов с 6 пастухов; пастухи же числом от 7 до 20 должны были отдавать хану 10 овец».[173] Процедура сделки зафиксирована здесь во всех её этапах, начиная с появления перед нуцалом уполномоченных белгатоевского джамаата и посредника-андийца с подарком хану (гнедым конём), играющим роль своеобразного «гербового сбора» на акт «дарения», и кончая установлением норм ренты и границ передаваемой территории, что завершается символическим ударом шашки ханского уполномоченного по пограничному камню. Это, пожалуй, единственный пока документ, столь детально фиксирующий момент возникновения отношений натуральной ренты, о широком распространении которой в Горном Дагестане XV–XVII вв. источники дают достаточно свидетельств. Формально это «бессрочная аренда». Однако нетрудно заметить, что в условиях феодальной формации она быстро приобретает соответствующие черты.

Элементарный демографический рост джамаата может быстро привести к тому, что последний ввиду обычного в горах малоземелья уже не сможет расторгнуть этой сделки, и обязательства «джамаата» превратятся таким образом в «вечные»: ведь пользование пастбищем для него не источник прибыли, а условие существования. Права собственника нуцал надёжно обеспечивает внеэкономическим принуждением (дружина), которому не всегда способно противостоять ополчение одного села. Таким образом подобная рента быстро приобретает черты оброка, а складывающиеся отношения суть лишь разновидность феодальной зависимости.

Дальнейшая судьба земель к северо-западу от Хунзаха (Анди и Ботлих, часть Горной Чечни, Гумбет) освещена в основном в «Повествовании об Али-беге Андийском». Мы датируем этот источник 2-ой пол. XVII в., исходя из его содержания. Так, давая пояснения о границах, в которых собирали «харадж» владетели Дагестана в то время, автор этого сочинения вообще не упоминает кумухского шамхала, а подати с предгорий, включая Эндери, относит за кайтагским уцмием. Резкое падение влияния Кумуха, как известно, имело место в 40-х гг. XVII в., после политического кризиса, приведшего к власти «кукравчу»[174] и ликвидировавшего здесь власть шамхалов. Второе утверждение могло основываться на субъективных представлениях автора – андийца о ситуации в Восточном Дагестане: в XVII в. некоторые из уцмиев были ставленниками иранцев, а те действительно временами распространяли свой контроль до Эндери включительно.[175] Показательно и упоминание огнестрельного оружия – в предыдущей главе мы видели, что источники по Нагорному Дагестану начинают упоминать его с 60-х гг. XVII в.

Итак, для этого времени автор «Повествования» свидетельствует, что в его время «малик Авар» (аварский хан) брал харадж с территории, «начиная от земель зе рекой Гурджистана и доходя до Хайдака». Южная граница этой территории самоочевидна: это рр. Аварское и Казикумухское Койсу. О северных её пределах текст умалчивает. Дело в том, что его позднейший редактор был потомком некоего Султан-Алибека, который во 2-ой пол. XVII в. стал фактическим правителем этих территорий: в течение 15 лет он брал харадж с «задних и южных гор, начиная с гор Салатау и доходя до Шубута со стороны Запада, и по направлению к Большой реке со стороны киблы».[176]

О ситуации в горных землях к северу от Аварского Койсу в этот период известно немногое. В нашей литературе уже высказывалось правдоподобное предположение, что весь южный склон Салатавии до Аварского Койсу (Гумбет с прилегающими землями) включая и Анди, и часть Чечни около рубежа XVI–XVII вв. стал уделом потомков Каракиши, сына Турарава Глупца – последние составляли одну из трёх больших ветвей нуцальского дома в XVII в.[177] Это подтверждается и чеченским преданием о том, что князья Турловы, имевшие владения в долине Терека и хорошо известные по надёжным русским источникам начала XVII в., были приглашены чеченцами из Гумбета (предание записал в 80-х гг. прошлого века М.М. Ковалевский).[178] Характер их прав на эту территорию не до конца ясен, но во всяком случае правом наследственного владения они бесспорно обладали.

Обстоятельства же появления здесь Султана-Алибека, его социально-правовое положение и происхождение неясны, тем более, что его «лакаб» (Дурги-нуцал) и прозвище (Шамхал) указывают на два различных владетельных дома и не вызывают особого доверия. В тексте он называется «амиром области Андал» или «правителем андийцев». Через 15 лет, однако, он потерял Гумбет – автор (или редактор) текста, симпатизирующий Султан-Алибеку, причиной этого считает восстание его жителей, призвавших в правители Турлава б. Алихана и вручивших ему свой харадж. Всё дальнейшее описание представляет собою перечень благородных уступок Султан-Алибека и непомерно возрастающих требований Туралава, приведших к вынужденному убийству последнего.

Критическое рассмотрение этого материала позволяет придти к несколько иным выводам. Около середины XVII в. феодалу неизвестного происхождения Султану-Алибеку (возможно, самозванцу-авантюристу) удаётся захватить в свои руки северо-западную часть владений нуцальского дома. Можно предполагать, что этому способствовал кризис в столице Аварского ханства, начавшийся убийством хана Амир-Хамзы-нуцала и двух его сыновей 9.XI.1646 г. (есть основания полагать, что затем потомки Карагиши и Мухаммад-шамхала – обе ветви идут от Турарава Глупца – оттеснили от власти потомков Андуник-нуцала).[179] Завершение борьбы и переход к стабилизации закономерно должны были повлечь за собой и восстановление династической власти нуцалов на всей территории их прежних владений (включая и «удел Карагиши»).

Таким образом, на 16-м году правления Султана-Алибека в его пределах появляется князь с излюбленным династическим именем потомков Карагиши-Турлав (или Турував). Взимая ежегодно хараджи «из различных видов имущества, денег, произрастаемого и коров»,[180] Султан-Алибек, очевидно, не стяжал особой привязанности своих подданных: восстание жителей Гумбета (бактлулальцев)[181] очень способствовало возвращению Турлава с. Алихана в удел его предков.

Становится понятной покладистость Султана-Алибека: боясь повторения того же в Анди и Чечне, а также возможной военной помощи других нуцалов Турлаву, он уступил часть (Гумбет), дабы сохранить остальное (Анди и чеченские земли). Не менее понятна и неуступчивость Турлава: как законный представитель центральной власти и всего рода владетелей северо-западных земель, он желал восстановления своих прав в полном объеме – отсюда и его мероприятия (сбор хараджа на всей территории), и требования (отказа Султана-Алибека от власти) и уверенность в их проведении. Турлав при этом надеялся избежать прямого военного столкновения и добиться мирного ухода Султана-Алибека, но последний одержал верх над ним.

Если права собственности ветви Карагиши на земли Гумбета, Анди и Шубута можно определить как коллективное наследственное владение родственной группы – части владетельного княжеского дома нуцалов, то «права» Султана-Алибека больше напоминают власть «призванных» князей или феодальных узурпаторов. Поскольку любой вид собственности есть прежде всего форма присвоения, то в данном случае право на взимание хараджа опирается на то, что Султан-Алибек выполняет на захваченной территории функции государственной власти, сопряжённые с верховным правом её собственности «на всю территорию».

По нашему мнению, это тот случай, когда феодальная рента сливается с государственным налогом (во всяком случае, в тексте нет никаких указаний на выделение доли хараджа аварскому хану). Примечательно отсутствие ренты отработочной. Хотя власть Султана-Алибека опирается на внеэкономическое принуждение, но взимание им ежегодного хараджа отнюдь не было обычным грабежом и насилием: подати четко фиксированы, нет указаний на захват необходимого продукта и ущерб для производительных сил.

Следует, однако, отметить, что такая форма феодального присвоения, как правило, является начальной – далее неизбежно следует возникновение права личной (или корпоративной) феодальной собственности со всеми вытекающими отсюда последствиями – в случае с Султаном-Алибеком этому препятствует лишь короткий срок (15 лет) его правления.

При исследовании родословных нуцалов уже высказывалось предположение, что другие две ветви их дома, подобно потомкам Каракиши, также имели свои уделы[182] – имеющиеся сегодня материалы, однако, не проясняют этой версии.

Для середины XVII в., однако, уже есть письменные свидетельства 1) наличия в собственности отдельных членов нуцальского дома земельных участков (по видимому, пахотных); 2) обладания членами нуцальского дома (в т. ч. и неправящей его ветви) правом распоряжения землями, с которых поступает им харадж (юридически это оформлялось как полная собственность их на харадж с отдельных земель); 3) возникновение на этой основе условных поземельных прав служилых вассалов хана.

Известен акт об освобождении раба-мусульманина[183] его владелицей Ай-Меседу (дочерью погибшего в 1646 г. хана Амир-хамзы-нуцала) – за это, однако, она отобрала у него всю его движимую и недвижимую собственность, а также собранный урожай.[184] Оставляя в стороне социальные и моральные стороны этого акта, отметим, что существовала, следовательно, категория полной частной собственности на землю отдельных членов ханского рода. Заметно при этом, что последние не пренебрегали приобретением даже небольших участков-парцелл (вряд ли раб мог владеть значительной площадью).

Кроме того, в частном распоряжении членов нуцальского дома находились определённые территории, платящие харадж. Сохранился акт о продаже другой дочерью Амир-Хамза-нуцала, некоей Шамай «хараджа в 2 кумухских кайла на недвижимость» некой Нусалай. Публикатор документа отметил, что реальным объектом прав феодала была, конечно, земля, которая, однако, была в наследственном пользовании у крестьян, вносивших твердо фиксированную продуктовую ренту, причём феодал не мог ни увеличить ее произвольно, ни согнать пользователя с этой земли при условии аккуратной уплаты оброка – поэтому формально Шамай имела право полной частной собственности на харадж (вплоть до отчуждения его) – на самом же деле продается земля с крестьянами.[185] Полностью соглашаясь с этим, добавим лишь, что по нашему мнению право собственности феодала ограничено здесь правом распоряжения, прочем подать не имеет личного характера (т. е. плательщик считается лично свободным).

Вопросы о «праве феодала согнать крестьянина с парцеллы» или о «праве крестьянина уйти» интересны лишь в формально-юридическом плане. Реально-исторически они имеют мало смысла. Сгон крестьян с земли стал практиковаться феодальными владельцами лишь в период гибели феодального строя и перехода к первоначальному накоплению, и капиталистическому предпринимательству – Дагестан XVII в. был весьма далек от этого, а во всяком феодальном обществе земля без крестьянина имеет мало ценности. Здесь весьма уместно напомнить известное замечание Маркса: «Могущество феодальных господ, как и всяких вообще суверенов, определялось не размерами их ренты, а числом их подданных, а это последнее зависит от числа крестьян, ведущих самостоятельное хозяйство».[186] Все это гарантировало крестьянина от экспроприации.[187] Столь же очевидно, что лично-свободный человек имел юридическое право уйти. Однако это было сопряжено для него с потерей и собственности, и всяких социальных гарантий (т. к. он покидал и свою землю, и общину), а потому реально осуществлялось лишь в исключительном случае.

Вместе с тем массовый отток переселенцев в Карата, Ункратль, за Ботлих, в северные и восточные предгорья в течение всего XVI и (в меньшей степени) XVII в. показывает, что реальные социальные условия в феодальных владениях этого времени «доводили до крайности» довольно значительное число крестьян.

К сожалению, документ не отвечает на один в высшей степени важный вопрос: было ли право распоряжения (точнее – ограниченной собственности) на «податные земли» исключительной сословной прерогативой феодального сословия или же оно могло быть переуступлено любому юридическому лицу (подобно некоторым сервитутам типа «бартурту» или арендным правам). Имя покупательницы[188] как будто указывает на принадлежность её к нуцальскому дому, т. е. сделка свершается между членами одной и той же родственной группы (в данном случае – нуцальского дома).

Ещё один документ XVII в. указывает, как будто, что тухумное «право предпочтительной покупки» здесь не причём. Дугри-нуцал (аварский хан 1634–1667 гг.) передаёт лошадей, оружие, а также джизью в собственность Мухаммад-хану и его потомкам по мужской линии ««плоть до дня Страшного суда»» Публикатор этого документа даёт важные комментарии к нему: 1) пожалование джизьи есть не что иное, как пожалование земли, обрабатываемой крестьянами, обложенными этой джизьей. Получатель же ее Мухаммад-хан довольно обоснованно сопоставляется с «раисом Мухаммад – ханом Угузом», названным в числе лиц, заверявших соглашение между сёлами Ансуб и Исиниб 1666 г.[189] «Угузилал» – известный в истории XVII–XVIII вв. весьма влиятельный хунзахский тухум, который местная традиция считает «беками» – при этом они всё же стоят рангом ниже нуцалов: это служилая знать, выдвинувшаяся из верхних слоёв джамаата Хунзаха (как и другой подобный тухум – Дайтилал). Итак, аварский хан был не только получателем ренты, но мог и жаловать её своим служилым вассалам в наследственное владение (подобное европейскому лену или передне-азиатскому суйургалу). Более определённую оценку высказать невозможно, т. к. характер и происхождение этой «джизьи»[190] (да и условий ее пожалования) неизвестны.

Закономерны вопросы: все ли «хараджные» земли были распределены в частное распоряжение членов нуцальского дома? Был ли такой своеобразный «удел» в пожизненном или наследственном пользовании, и кому он переходил в случае отсутствия наследника? Что можно сказать о попытках расширения феодалом-распорядителем своих прав на такой «удел»? Являются ли «хараджные» земли землями государственными? Каково соотношение «хараджных» и иных земель в Аварском ханстве?

Материалы письменных и иных источников XV–XVII вв. очевидно недостаточны для ответов на эти вопросы. Некоторый свет при этом может пролить ретроспективное использование источников XVIII – начала XIX вв., поскольку отраженная там ситуация исторически обусловлена общественно-экономическими отношениями более раннего периода. Разумеется, пользоваться источниками более позднего периода для освещения вопросов истории XVII в. следует с осторожностью. Прежде всего надо учитывать характерные для XVIII – начала XIX вв. резкое расширение феодальной собственности, феодальных прав и посягательств и соответствующее стеснение крестьянской собственности и поземельных прав.[191]

Учитывая последнее, начнем с выделения в поздних списках территорий, свободных от уплаты хараджа. Материалом для этого могут послужить три списка сел Аварского ханства: 1) «ранее 1801 г.», 2) 1828 г. и 3) недатированный. Список «ранее 1801 г.»[192] относится, вероятнее всего, к концу правления Умма-хана (т. е. к концу XVIII в.). С этим правителем связывается максимальное усиление ханской власти и произвола – следовательно, надо ожидать, что в списке «ранее 1801 г.» число свободных отхараджа сел будет минимальным. В 1828 г., при правлении его слабых преемников, представитель русских военных властей составил список[193] на основе какого-то местного документа – следует ожидать, что в этот период традиционно-свободные джамааты не без успеха пытались вернуть себе утраченные права. К нему очень близок по номенклатуре третий, недатированный список[194] – там, однако, все без исключения сёла объявлены «райятскими». Ввиду заведомой ложности такой трактовки мы считаем его отражением не реального положения, а поздних феодальных претензий, надеющихся опереться на штыки царской армии.

Итак, список 1828 г. представляется нам наиболее надёжным для реконструкции неподатной территории. Нам представляется даже, что в XVII в. она могла быть и несколько шире. Список относит к ней сс. Хунзах, Гоцатль, Чолда, Кахикал, Гортль-Гоцатль, Тогада, Уздалросо, Батлаич, Геничутль, Итля, хут. Бакда, Гонох, Цада, Баитль, Чондотль, Шотоха, Нита, Накитль, Малиданаха, Занита, Могох, Н. Батлух (Амсал), Гацалух, Обода, Сиух, Ахалчи, ТIад-Ахалчи, Гортль-Коло, Мочох, Голотль, Тануси, Иштибури, хут. Кулани, Оглоб, ТIад-коло, а также Хариколо. Менее уверенно идентифицируется Цатаних, хут. Цолотль (или Цалкита) и не поддаются определению «Амкиль (или Ашкиль), Кишик, Батынчи, Гайдах, Тумугар, Гуркъ Кимикг, Асакур».

Не вполне понятно наличие в этом списке Хариколо, населенного, как известно, ханскими райятами – остаётся думать, что вместо «хараджа» они подвергались какой-то иной форме эксплуатации. Точно так же платили фиксированную натуральную подать сс. Нита, Накитль, Малиданаха (Датуна), но платили они хунзахскому джамаату, а не хану[195] – очевидно, поэтому они фигурируют среди свободных от подати. Неподатные селения, очевидно, и составляли хунзахское «бо», представители которого проводили довольно самостоятельную политику и, бесспорно, совершенно независимо и полновластно распоряжались своей землей. Так, в вышеупомянутом документе хунзахский джамаат решает допустить на свою землю сёла Нита, Накитль, Датуна и определяет размеры поземельной ренты с них, а аварский хан Дугри-нуцал упомянут лишь как свидетель (правда, первым в списке).

Вся остальная территория Аварского ханства обложена податями. В числе плательщиков названа преобладающая часть селений, расположенных на ней (исключения единичны). Мы полагаем, что селения этой территории, не внесённые в список и составляющие меньшинство, вероятнее всего и могли находиться в своего рода «удельном» частном распоряжении членов нуцальского дома. Получателем же податей с основной массы податных сёл назван хан.[196]

О характере взимаемой ренты можно судить не только по упомянутым выше актам XVII в., но и по списку податей Уммахану. Во всех случаях подати ясно фиксированы.

В качестве единицы обложения чаще всего выступает «дом», (т. е. индивидуальное хозяйство общинника), но нередко и джамаат в целом. В единичных случаях подать возлагается на отдельный тухум или часть жителей села. Как правило, подать носит натуральный характер. Исключений немного: 1) харахинцы обязаны (кроме подати зерном) ежегодно весной вычищать «конюшни и хлевы нуцалов» и вывозить «удобрения нуцала на своих ослах к пахотным местам нуцала» – до окончания работы они не имеют права вернуться домой[197], 2) жители сс. Цолода, Ингердах, Местерух, Тукита (сверх подати зерном, овцами, лесом) «обязаны были косить траву в местности Тобот» (поскольку она вблизи Хунзаха, можно считать, что это сенокос, принадлежащий лично хану).[198] В обоих случаях налицо типичная феодальная отработочная рента с применением тягла и инвентаря крестьян, но мы полагаем, что введена она недавно (вероятнее всего, самим Уммаханом) – за это говорит и единичность таких обязанностей, и отличие их от развитых форм барщины, т. е. выполнения всех работ в хозяйстве феодала, и прежде всего полевых. Столь же поздним представляется нам включение Цада и Сиуха в список податных сёл[199] – в 1828 г. они фигурируют как свободные.[200] Итак, отмеченными единичными примерами можно пренебречь – это явления XVIII в., лежащие за пределами интересующего нас периода.

Если же рассматривать отмеченные выше основные признаки этих податей, то заметно сходство их с государственным налогом. Оно, однако, представляется нам явно недостаточным для отнесения «податных территорий» к разряду государственной земельной собственности. Не вполне ясно, на что расходовалась эта рента, но если бы даже удалось доказать, что содержание ханских нукеров и «двора» шло именно из этих сумм, то и такое обоснование не решало бы вопроса.

В нашей науке принято считать, что государственную земельную собственность при феодализме представляет собой та часть земель, рента с которой используется в интересах всего класса феодалов в целом. Управление и распоряжение ею находится также в руках власти, представляющей феодальный класс государства в целом. Приобретена такая земля также силами феодального класса в целом (чем и определяется, собственно, коллективное право на неё этого класса): либо путём захвата вооружёнными силами феодального государства, либо путём узурпации неразделённой части земли принадлежавшей данному народу в целом.

По нашему мнению, именно этим признакам не отвечают податные земли Аварского ханства. Приобретены они не силами хунзахского «бо» – ополчения, и не объединенными силами аварских феодалов или ханства в целом, а феодальными дружинами газиев, организуемыми нуцальским домом и руководимыми его членами. Распределяемая часть таких земель достаётся, насколько доныне известно, только членам нуцальского дома (единственный иной пример с «джизьей» недостаточно ясен – во всяком случае и здесь пожалование опосредовано нуцалом, а не получено прямо «из фонда ханства»). Рента с основной части «податных земель» поступает действительно хану как главе государства, а не как частному владельцу этих земель. Однако известные на сегодняшний день источники характеризуют хана в первую очередь как главу родственной феодальной корпорации – нуцальского дома, и лишь потом – как представителя феодального класса, государства и народа.

Таким образом, совокупность всех известных нам данных о «податных землях» Аварского ханства рисует их скорее как корпоративную феодальную собственность родственной группы – владетельного нуцальского дома, причём её распорядитель-хан является в первую очередь представителем этой корпорации, и лишь потом – высшего сословия и государства. Пока не известны свидетельства ни о выделении доходов с каких-то частей «податных земель» на те или иные государственные нужды, ни об аппарате управления ими, ни хотя бы о передаче их в условное владение на условиях государственной службы.

Подведем некоторые итоги состоянию феодальной собственности в Аварском ханстве XV–XVII вв. К концу его оформились две основные группы феодальных собственников.

Первая – нуцальский владетельный дом.[201] О некоторых его членах (Умма-нуцал Справедливый, Ай-Меседу) известно, что они имели землю в полной частной собственности, приобретенную или полученную по наследству. Указания на такие земли в XVII в. заставляют предполагать уже в это время и существование на его базе хозяйства типа вотчинного, включая и сенокосы, и «барскую запашку». Более детальные черты такого хозяйства даются источниками конца XVIII в., прямо говорящими о «пахотных местах нуцалов». Письменные источники прямо не говорят, чьими силами они обрабатывались – остается предположить, что на барщине использовались так называемые «рабы» – военнопленные и их потомки, подобно тому, как на Руси вплоть до XVI в. барщина выполнялась в основном холопами. Частная собственность на пастбищные горы имела, видимо, большее экономическое значение – опираясь на позднейшие аналогии можно даже предположить, что собственники-нуцалы были владельцами крупных отар. Прямое свидетельство источника, впрочем, показывает, что нередко нуцал предпочитал предоставлять пастбищную гору в бессрочное пользование нуждающемуся джамаату и получать затем натуральную ренту.

Следует подчеркнуть, что член нуцальского дома мог и не иметь земель в частной собственности.

Однако каждый из них мог претендовать на получение из фонда податных земель какой-то доли, весь харадж с которой шёл на нужды данного нуцала и считался его полной частной собственностью вплоть до права отчуждения. Выше было показано, что их имели как аварский хан Дугри-нуцал, так и ничем не выделявшаяся Шамай, дочь Амир-Хамзы-нуцала. Поскольку любой вид собственности есть прежде всего форма присвоения, то вполне понятно, что здесь мы имеем дело со своеобразной ограниченной формой собственности: правомочие пользования выражается в получении фиксированной ренты, правомочие распоряжения простирается до права отчуждения (правда, есть основания полагать, что оно было ограничено кругом нуцальского дома, подобно тухумному «праву предпочтительной покупки»). Полное право собственности, очевидно, принадлежало всему нуцальскому дому в целом, а ограниченные права отдельных его представителей на свои доли основывались на их членстве в этой своеобразной династической корпорации. Право продажи такой доли или её части подразумевает как будто и право завещания – это, однако, вовсе не тождественно праву наследования; неясна также и судьба выморочной собственности такого рода.

По нашему мнению, такая форма собственности по характеру своему ближе к «удельной», нежели к «бенефициальной»: каждому члену владетельного дома выделяется доля своего рода корпоративной «вотчины нуцалов», причём это не сопровождается никакими дополнительными условиями. Если продолжить аналогии, то такая форма собственности своеобразна, но не исключительна: наряду со сходством с горской тухумной собственностью она обнаруживает некоторые параллели с вотчинной собственностью на Руси до XVI в. – мы имеем в виду корпоративные права родственников на каждый участок вотчинной земли и «право предпочтительного выкупа» (как все это отражено в ст. 85 Судебника 1550 г.).[202]

Таким образом, подобные явления не чужды развитому феодальному обществу. По нашему мнению, данная форма поэтому не дает почвы ни для поисков «архаичности», ни для отождествления корпоративных черт с государственной собственностью.

Остается лишь добавить, что в XVIII в. обнаруживаются тенденции к сближению обеих форм земельной собственности, которыми могли обладать нуцалы – полной частной и ограниченной «удельной». Симптомом этого нам кажутся успешные попытки наиболее влиятельных нуцалов расширить свои владельческие права (хотя бы и путем произвола). Так, Уммахан возлагает на 5 «податных сёл» отработочную ренту, включает два села из Хунзахского «бо» в число податных. Этот процесс (перспектива которого вполне ясна на сравнительно-историческом фоне) не успел, однако, даже оформиться – XIX век внёс глубокие изменения в социально-экономическое развитие Горного Дагестана.

Вторая группа феодальных собственников – т. н. «беки», т. е. служилые феодалы – члены наиболее влиятельных тухумов, выдвинувшиеся из социальной верхушки Хунзахского джамаата. Они стояли на второй ступени сословно-иерархической лестницы Аварского ханства.

Оставаясь членами джамаата, эти феодализировавшиеся тухумы (Огузилал, Дайтилал) должны были сохранить абсолютно все связанные с этим права. Входившие в них беки, будучи общинниками, должны были иметь и соответствующую земельную собственность, и поземельные права на джамаатские земли (никаких сведений об этом не сохранилось, но опираясь на весь материал традиционного адатного права мы считаем такой вывод соответствующим действительности, несмотря на его умозрительность).

Наряду с этим некоторые из них оказались и обладателями другого рода земельной собственности, проистекавшей из пожалования им «джизьи». В акте хана оно подано как пожалование наследственное и не ограниченное какими-либо условиями. Таким образом, служилый феодал получает эту землю не на бенефициальном праве (подобном поместному) – собственность бека на эту землю имеет «удельный» характер точно так же, как и собственность членов нуцальского дома на их доли «податных земель». Сходны, видимо, и ограничения в правах и беков и нуцалов на такого рода земли (т. е. юридически на «джизью» и «харадж»).

Таким образом, беки Аварского ханства (как и нуцалы) обладали земельной собственностью в двух формах (как члены общины и как феодалы-держатели пожалования), но о развитии последних сведений почти нет. Можно напомнить, правда, что Искендер-бек Гоцатлинский, служивший уже аварским ханам, доныне упоминается в преданиях этого села как алчный узурпатор и сутяга, постоянно стремившийся к захвату джамаатских и крестьянских земель, однако это может иллюстрировать лишь самые общие тенденции к росту частной земельной собственности феодалов в XVIII в. – не более.

Наконец, следует указать и на сравнительно привилегированное положение неподатных джамаатов хунзахского «бо» – вплоть до XVIII в. аварские ханы не были настолько сильны, чтобы притеснять их. Но взамен они могли рассчитывать на поддержку «бо» в своих военных мероприятиях и на его постоянную лояльность. Как показано выше, это сделало возможным для хунзахского джамаата даже коллективную эксплуатацию малоземельных селений, взимание с них натуральной ренты (об этом своеобразном превращении джамаатской собственности в разновидность феодальной мы подробнее скажем ниже).